верно. А других слов нету? Брезгуешь? Губы поджала… Ну, выпил – принудили, душа из них вон!
– Принудили, – криво усмехнулась она. – Прямо в рот налили, да столько, что еле на ногах стоишь.
– Э-э, баба! Что ты понимаешь в мужских делах.
– Где уж нам…
Ксюша заговорила, и злость от Демида отошла. В самом деле, зачем настроение портить. Никак, выходной сегодня.
– Ладно, давай-ка еще по чарке да поедим. – Он выставил бутылку и грузно опустился на табуретку. – Где наша не пропадала.
– Да куда же тебе больше? Поешь лучше – свалишься, совсем пьяный.
– С тобой хочу. – Демид чувствовал, что пьянеет с каждой минутой все больше, надо бы поесть, но теперь, когда уже выставил бутылку и предложил ей выпить, должен настоять на своем, иначе какой же он, к черту, хозяин в доме.
– Я не буду. Ешь – стынет.
– Будешь, – повысил он голос. – Будешь, душа из меня вон! Я так хочу. Садись!
– Не могу я, дела у меня, идти надо.
– Дай стаканы. Дела-а…
– Демид, я серьезно говорю, некогда мне, завтра отчет, – сказала Ксюша твердо.
– Стаканы дай! – загремел он на весь дом.
«Барыня! Ты у меня шелковой будешь», – подумал он, глядя на Ксюшу. Она выставила стакан, крутнулась у печи, сдернула с крючка свою жакетку и заторопилась к выходу. Этого Демид не ожидал.
– Вернись! – крикнул он, вскакивая с табуретки, но Ксюша уже скрылась в сенцах.
Демид выругался и плюхнулся на прежнее место. Ушла – и черт с ней, никуда не денется.
Глотнув одним духом полстакана водки, Демид с жадностью навалился на еду. Первый, кружащий голову хмель отошел, наступило тупое опьянение, когда все видишь, все понимаешь и кажешься сам себе трезвым, только тело наливается свинцом, а назавтра (Демид это знал по себе) ничего не помнишь. Он уминал жареную картошку с салом, хрумтел соленым огурцом, ругался про себя и все больше наполнялся злостью. Ушла, побрезговала выпить с ним, не послушалась, паршивка. Дела у нее… Какие, к черту, дела, убежала к Наталье или к Степаниде, сидит там, жалуется. Пойти бы устроить разгон, да много чести за бабой бегать.
– Придет. Куда денется, приде-ет…
Он уставился на бутылку. Хотелось выпить, но в одиночку не привык, требовался собутыльник. Не сидеть же, как болвану, молча. Хотя бы кого черти принесли, что ж он один?.. Становилось обидно и досадно, и злость на Ксюшу закипала все сильней. Убежала, не послушалась его приказа. Говорил он ей садиться или не говорил? Говорил! Выходит, его слово не закон?
Демид выглянул в окно, надеясь увидеть прохожего, но никого из мужиков не было, только Марфушка, мать Петра Андросова, восьмидесятилетняя старуха, промаячила под окном. Через минуту она вошла в дом.
– Здоров был, хозяин. А Ксения где ж?
– Ушла, – махнул Демид неопределенно. – Проходи, гостьей будешь.
– Ой, скажешь! Яки з мяне гость. Отгостилася я у людей, вона кладбище в гости кличет, – затараторила словоохотливо Марфушка, крепкая еще, подвижная бабка. – Отгостилася, будя з мяне… Ну, дык я апосля зайду.
– Чего апосля? Надо что – я дам.
– Дык это… за укропцем я… У Ксении был сушеный.
– Угу, за печкой где-то. – Демид размягчал, заулыбался. – Ты вот что, соседка, садись-ка. К столу садись.
– Спасибочки, Демид, сытая я.
– Брезгуешь? Соседом брезгуешь? Садись, я сейчас вот… – Он повернулся к ящику, достал еще один стакан. – По чарке с тобой, по-соседски.
– Христос с тобой! Свят-свят! Куды мне, помру, – напугалась Марфушка.
– От водки еще никто не помирал. Садись! – повысил он голос.
– Будя тебе, будя, я сяду. – Она покорно присела к столу, сложив на коленях худые руки. – Ты выпей, выпей, я посижу. Одному оно, вестимо, несподручно.
– Верно, соседка, несподручно. Только вдвоем. И пропади все пропадом! – Демид плеснул ей в стакан пальца на два, налил себе. – Будем!
– Очумел мужик, – прошептала Марфушка, собираясь встать из-за стола, но Демид остановил ее зычным окриком:
– Сиди! И ты брезгуешь?
– Господь с тобой, Демидушка! Не гребую я. Што ты, што ты! Старая я для выпивок, окстись. За ради Христа прошу.
– Вот и помолодеешь. Пей, душа из меня вон!
– Спаси меня Всевышний, – вздохнула Марфушка, дрожащей рукой перекрестила стакан, пригубила разок и ухватилась за огурец.
– Вот это по-нашенски, – захохотал довольный Демид. – Твое здоровье, княгиня!
От второй она отказывалась не так рьяно, без упоминаний Христа, третий раз пригубила без лишних слов. Демид опорожнил бутылку и раздумывал, как бы раздобыть еще одну. Ксюша не возвращалась, Артемка где-то запропастился – выпороть бы разок, паршивца, чтоб знал дом, – сам он отяжелел, не пойдет…
– Княгиня, ты как, на ногах стойкая?
– Ой, не, соседушка, голова шатается, – заулыбалась Марфушка. – Будя, итить надо. А за чем же это я… Ага, за укропцем, за ним…
– За печкой, там… – Демид с трудом поднялся из-за стола, икнул. – А их нет, душа из меня вон, и не надо. А, княгиня?
– Не надо, соседушка. Христос з ими. Итить мне, итить…
Он дал Марфушке укропу, проводил ее до крыльца и, возвратясь в дом, завалился на кровать – не раздеваясь, поверх одеяла.
* * *
Наутро болела голова и смутно помнилось вчерашнее. Чувство вины и тревога – не натворил ли чего из рук вон выходящего – не давали покоя. Ксюша сердито молчала, и Демид не решался заговорить первым, поскольку не знал, с чего начать. Просить прощения – так за что, может, и не за что? Если просто перебрал и свалился – не беда, потерпевший один он, вернее, его раскалывающаяся надвое голова, а если скандалил? Помнится, что-то в магазине было…
– Ну, не томи, что было? – не выдержал наконец Демид.
– А то не помнишь!
– Убей – не помню.
И Ксюша ему выдала. Закрыла дверь в кухню, чтобы не разбудить Артемку, и выдала – о «концерте» в магазине, о Марфушке, о том, что ей приходится убегать из собственного дома, что такого позора она еще не испытывала, что теперь ей стыдно на улице показаться, и еще, и еще…
На душе у Демида отлегло, даже боль в голове унялась – ничего страшного, перемелется. Эка важность – голос повысил на собственную жену!
– А чего убегала? Зверь я?
– Ты бы глянул вчера на себя…
– Нет, ты скажи, когда пришел из магазина, скандалил? Ага, не скандалил. Трудно было посидеть за столом, пригубить рюмку? Или больная ты, нельзя тебе? Чего убежала? Не уйди ты – и с Марфушкой не получилось бы, сто лет нужна мне эта старая перечница! Так она ж – человек с понятием, составила компанию. Или я силком
