class="p1">Замешенная в барабане глина, лоснящаяся на свету, в крапинках воды, как свежевзбитое масло, выползала из квадратного раструба упругим ровным брусом и попадала под туго натянутые стальные нити-ножи резальщиц. Эта рабочая операция нравилась Челышеву больше всего – здесь глина впервые приобретала форму кирпича, отсюда она шла в сушильные, гамовочные сараи, затем в печь, на платформы, на стройки и превращалась в жилые дома, в цеха, в вокзалы… Он живо представлял это превращение каждый раз, как только заходил в разделочный, и всегда наполнялся гордостью за дело, которым занимается, – дело созидателя, самое благородное на земле с древнейших времен. Так неужели ради него он не может пожертвовать малым, частным, единичным, пусть даже в чем-то покривить душой?
– Ну как тут у вас? – спросил Челышев по привычке, видя, что дела идут нормально.
– Режем, Онисим Ефимович. Режем, – охотно отозвалась Нина Хоробич.
– Опять всех обставишь?
– А чего ж!..
– Давай-давай, на Доску почета вывесим – все женихи твои.
– Ой, скажете… – хохотнула она весело. – На доску не надо, обличьем не вышла.
– Ничего, воду пить не с лица, а с корытца, – повеселел Челышев.
Хоробич работала на заводе второй сезон и была лучшей резальщицей. Молодая поворотливая девка с крепким телом, она работала сколько требовалось, никогда не унывая, не жалуясь на трудности. Челышеву нравились такие люди – нетребовательные и безотказные.
– Что, Сергей Николаевич, – повернулся он к Левенкову, – красиво девушки работают?
– Красиво, – согласился тот и, направляясь к выходу, добавил: – Только руки надрывают и… животы.
Челышев поморщился, как от зубной боли. Не может инженер без ложки дегтя.
– Твоя забота. Изобрети что-нибудь, люди спасибо скажут.
– Давно изобрели, еще до войны, резальный станок. Теперь вот наладили выпуск.
– Ну? – оживился Челышев. – Не слыхал.
– Надо сделать заявку и съездить в трест. Хотя надежды малые – пока что редкость.
– Интересно… Ты вот что, давай-ка это дело не откладывать в долгий ящик. Я позвоню, прозондирую, а ты собирайся, съезди. Да приглядись, не хватай что попадя. Они там навыпускают – не расхлебаешь. До моего отпуска и съезди. До июля… Так и порешим.
– Вам бы лучше, – замялся Левенков. – Придется, что называется, выбивать. Вас знают… – Он заметил ухмылку Малышева и тут же оборвал себя, поджав недовольно губы. – Хорошо, съезжу.
– Съезди, съезди, Сергей Николаевич, и тебя узнают. Я не смогу.
Съездить он, конечно, смог бы, но дело это считал мелким, к тому же сомнительным. Еще неизвестно, что там за станок, может, ломаного гроша не стоит. Пусть сам инженер и занимается им, а то взяли моду начальника в снабженца превращать.
– Вы куда сейчас?
– Да тут… на карьеры.
– В табор?
– Надо глянуть. Пройдусь, – ответил Челышев деланно небрежно, не приглашая инженера с собой, как обычно в таких случаях, всем своим видом давая понять, что желает пойти один. Ему не хотелось в присутствии Левенкова договариваться с цыганами насчет оплаты, размечать участок под карьеры, вообще показывать свои отношения с цыганами.
Но Левенков или не понял, или не посчитался с его желанием.
– И я с вами.
Навязался-таки, никуда не денешься. Любитель экзотики, понимаешь, делать ему не черта.
– Идем, – кивнул он, досадливо дернув усом.
* * *
Табор цыгане разбили на прошлогоднем месте, на поросшем редким кустарником пустыре между старыми, выработанными еще до войны карьерами. В ярких заплатах шатры пестрели на солнце, придавая пустырю вид ярмарки, рядом с ними стояли телеги с задранными к небу оглоблями, напоминая то ли рогатины, то ли колодезные журавли, в центре еще поднимался дымок из примитивного очага, сложенного, видно, вчера из десятка кирпичей. Между шатрами и телегами копошилась детвора, женщины просушивали свои перины и подушки, мужчины дымили трубками у первой телеги, явно поджидая гостей.
Навстречу им с переливистым лаем кинулись было две лохматые собаки, но резкие гортанные окрики остановили их, и Миша, сделав короткий нагоняй одному из цыган за недосмотр, шагнул вперед. Тотчас из шатра вынырнули несколько празднично разодетых цыганок и под гитару и бубенцы заплясали, запели, завихрили пестрыми веерами своих необъятных юбок. Спокойный и мирный только что табор вмиг пришел в движение, все вокруг радостно оживилось, задвигалось.
Две молодые красивые цыганки, поблескивая золотыми серьгами, подали красное вино в граненых стаканчиках, одиноко высящихся на серебряных подносах.
Челышев нахмурился. Перестарался Миша с этим концертом, вином, дорогими подносами. Сами все в заплатах, а подносят, вишь ты, на серебре.
– Прекрати, ведь знаешь – не люблю, – покривился он.
– Обидишь, начальник, – расплылся в улыбке Миша, топорща такие же, как и у Челышева, черные усы. – Обидишь цыгана, обычай такой…
– Я по делу пришел.
– Дело будет, начальник. Сначала – вино. Не обижай, табор подносит.
– Ну, Миша!.. – Челышев крякнул, и они с Левенковым выпили.
Только после этого Миша сделал знак, и все притихло, оборвалось на полуфразе, остановилось на полудвижении. Челышев даже позавидовал такому безупречному повиновению. Слушались бы так его подчиненные – можно горы своротить. Вот ведь народ – перекати-поле, а каков порядок!
В таборе они задерживаться не стали, с Мишей и еще с двумя пожилыми цыганами направились к рабочему карьеру. Левенков к заводу не свернул – увязался следом, донимая хмурого скуластого цыгана дотошными расспросами о жизни.
Присутствие инженера было некстати именно сейчас, при определении участка, и Челышев начинал нервничать. Лишние вопросы и лишние глаза тут ни к чему, через год, когда выяснится, что в направлении леса глина кончается, трехметровый пласт сходит на нет, Левенков конечно же вспомнит сегодняшний день и может заподозрить директора в нечистоплотности.
«В нечистоплотности? – поймал себя на этой мысли Челышев. – Ну нет, шалишь, инженер, чистоплотность и чистоплюйство – разные вещи. Ра-азные… Отказаться от бесплатной раскорчевки земли под будущие карьеры – это чистоплюйство, успокоение совести в ущерб делу. Да, именно чистоплюйство. Так что, Сергей Николаевич, иди, высматривай, выслушивай, запоминай, может, оно и лучше так». Челышев ухмыльнулся и покосился на Левенкова. С ним он не спорил – такой разговор мог возникнуть только через год – он просто рассуждал, убеждая себя в правильности своих поступков.
Напрямик они прошли к рабочему карьеру, вытянувшемуся в длину метров на триста. Здесь, в самом конце его, гудя моторами и лязгая стальными ковшами, работал экскаватор. Отполированные до зеркального блеска, неторопливо двигаясь ровной цепочкой по направляющей стреле, ковши вгрызались в глину, с чавканьем вырывались наружу и, груженные, роняя струйки мутной воды, ползли вверх, где их поджидала очередная вагонетка. По соседству скрежетала шестернями лебедка бесконечной откатки, между рельсами узкоколейки визжали волчком вращающиеся ролики, а по ним убегал в полукилометровую даль, к заводскому корпусу,
