Наталья знала, что он собирается во время отпуска проведать своих девочек, и до сих пор вполне спокойно к этому относилась. Теперь же – это совершенно ясно – боится. Выходит, допускает мысль о его уходе? Значит, никакой особой трагедии для себя в этом не видит? Он сам выдумал ее, а Наталья – натура намного проще, чем ему кажется?
От таких предположений Левенков разволновался, встал из-за стола, пробежался по комнате. Еще сегодня убеждал себя в том, что надо смириться, но теперь…
«А что теперь? Ничего теперь не произойдет. Боится, как всякая женщина. Возомнил тоже…»
– Может быть, и отпустит, – сказал он. – А кто отвезет обратно?
– Да наши бабы ездят! – оживилась Наталья. – Каждый месяц кто-никто, а едет.
Левенков уже не мог успокоиться. Померял нервными шагами комнату, пошелестел бумагами на столе, перекладывая их с места на место, и не выдержал:
– Ксения Антиповна дома?
– Должно быть, по всему… – отозвалась из кухни Наталья.
– Схожу, поговорю с ней.
– Сходи, Сергей Николаевич. – Она появилась на пороге озабоченная, с просящим взглядом. – И это… поговорил бы с Демидом, а? Что ж он вытворяет, бугай!
– А что такое? – спросил Левенков.
– Опять напился, скандал учинил. Погонит его Ксюша. Помяни мое слово, погонит. Она баба хоть и терпеливая, но к такому обращению не привычная. Это-то после Савелия! А я, дура, еще и нашептывала: гляди, Ксюшенька, не упускай счастья своего. Подфартило тебе с полчанином…
– Поговорю, Наталья, поговорю, – прервал ее Левенков с досадой.
Слова Натальи прозвучали для него упреком. Он чувствовал ответственность перед Ксюшей за Демида. Вольно или невольно, однако получалось так, будто он их свел – не с посторонним прохожим она знакомилась, а с его однополчанином, товарищем, в его доме, за его столом, и ее отношение к Левенкову не могло хоть в какой-то мере не перекинуться на Демида. Неловко ему было и перед Челышевым, и перед всеми заводчанами, для которых их дружба – не секрет. Однажды, после очередной Демидовой выходки, директор откровенно упрекнул Левенкова: «Пригрел хулигана, понимаешь! Не угомонится – сам за него возьмусь». И упрекать было за что. То и дело в поселке говорили о Демидовых «концертах», а возмутительный случай с матерью Андосова стал настоящей притчей: «Как Демид Марфушку напоил». Действительно, хулиган, иначе не назовешь.
…Дверь открыл Демид, радушно поздоровался – кажется, он был рад приходу Левенкова, ждал его.
– А что, Ксении Антиповны нет? – спросил Левенков, оглядевшись.
– В магазин пошла, скоро будет. Проходи, Сергей Николаевич, садись. Что-то я тебя сегодня не видел.
– В Гомель ездил.
Он прошел в комнату, сел у окна и постучал пальцами о подоконник. Пока хозяйки нет, самое время поговорить начистоту, по-мужски, но первые слова не приходили.
Демид воспользовался заминкой по-своему.
– Может, врежем? У меня оставалось где-то. Видал, какой пьяница: стоит в шкафу, киснет, а я трезвый. У настоящего пьяницы разве устоит? – заговорил он непривычной скороговоркой, пряча глаза и гримасничая хуже, чем на клубной сцене. Было ясно, что Демид основательно выбит из колеи.
От выпивки Левенков отказался и, оглядев его внимательно, спросил, будто ни о чем не зная:
– Что это ты, вроде помятый?
– Обсказа-али, – протянул Демид, принимая свой обычный вид. – Э-э, Сергей Николаевич, разговоров больше.
– Разве только это, Демид! Помнишь, что ты мне обещал в первый день? Помнишь, хорошо. Так в чем дело? Не нравится, не любишь – оставь. Зачем позоришь женщину перед всем поселком? И меня позоришь. Слышишь, Демид, и меня! Все ведь знают наши с тобой отношения.
– Эх, командир, Сергей Николаевич! Не любишь… оставь… Да я не могу без нее! – Он вскочил со стула, по-медвежьи валко заходил по комнате, скрипя половицами, – большой, с виду неуклюжий, но Левенков-то знает его ловкость и увертливость, когда это требуется. – Оставь… Тут как бы самому остаться. Не любишь… А ты вот поверишь, что я, Демид Рыков, смогу стать перед бабой на колени и слезно просить прощения? Ага, не поверишь. А стоял ведь, сегодня стоял, душа из меня вон! Я, Рыков, и стоял!
Он по-блатному выругался и уже совершенно другим тоном, сникнув вдруг, попросил:
– Поговори с ней, Сергей Николаевич. Ты для нее авторитет. Поговори, а? Пропаду я без нее.
– Прогоняет разве?
– Да… похоже. Может, и обойдется. Короче, не знаю. Ты вот говоришь: «Оставь, не любишь». А она? Стоило раз сорваться – и Демид не нужен, лишний Демид, чужой. Так… тряпка половая под ногами. Кто я ей – муж или случайный… – Он произнес неприличное словечко, сам почувствовал, что не к месту, слишком уж грубо, и умолк.
– Насчет моего влияния ты заблуждаешься. И потом, не лукавь, знаешь отлично, что дело не в одном каком-то случае. Я и то перестал тебе верить. Не верю, понимаешь? Чего же ты хочешь от нее?
– Я понимаю, Сергей Николаевич. На этот раз железно. Скажи к слову.
– Попытаюсь, – вздохнул Левенков. – Я, собственно, и пришел поговорить с ней насчет поездки в Москву. Хочу девочек на лето к себе взять.
– А-а, ну да, конечно. Сам, значит, не поедешь?
Левенков пожал плечами. Что сказать, когда ничего не знаешь. Отпустит? Не отпустит? Как поведет себя? Он рассчитывал узнать через Ксюшу ее теперешнее настроение, но удастся ли – тоже неизвестно.
Ксюша долго не приходила. По всей видимости, задержалась вовсе не в магазине. Прибежал Артемка, крутнулся в доме и, увидев, что матери нет, выскользнул обратно на улицу. Уходить было неловко, тем более что она с минуты на минуту могла подойти. Он решил дождаться. Демид вторично предложил выпить, но уже без наигранной бодрости – сомневаясь, стоит ли в его положении прикасаться к спиртному, и Левенков отметил: «К стенке прижат, а про бутылку в шкафчике забыть не может. Бесполезно все, не будет у них жизни».
Ксюша пришла в ранних сумерках, когда отблески заката уже погасли за окном и небо посерело, нахмурилось. Сразу же за ней появился Артемка. Видно, без матери боялся или не хотел оставаться наедине с отчимом. Было ясно, что его привязанность к себе Демид потерял, теперь нескоро восстановит и восстановит ли вообще. Обиду от чужого человека или от родного отца ребенок быстро забывает, но отчим – особая статья. Дети погибших на войне, особенно мальчишки, крепко помнили своих отцов и гордились ими, наделяя их фантастическим героизмом, добротой, щедростью, умом – всеми самыми лучшими качествами, которыми те, может быть, и не обладали. Завоевать любовь таких детей было чрезвычайно сложно, но очень легко потерять. Демид же или не понимал этого, или слишком
