песчаную платформу Сосновки, еще стояло высоко над лесом и дышало жаром, как только что вскрытая камера заводской печи. Это еще больше усиливало досаду и желание поскорее добраться до ведра с холодной водой.
Утром он побывал на Гомельском кирпичном, поглядел на работу бульдозера и нового резального станка, пока что единственного на все заводы управления. Станок ему понравился – предельно прост и эффективен, такому особого обслуживания не потребуется, а вот с бульдозером, пожалуй, Челышев прав. Именно бульдозер был главной причиной плохого качества кирпича: глина из карьера поступала с примесями, сырец при сушке трескался, обожженный кирпич раскалывался при первом ударе молотка. И как ни странно, в этом находили положительную сторону, дескать, строителям с ним легче обращаться, он удобен в работе, каменщики любят розовый податливый кирпич, а не сосновский темно-красный, который и зубилом не угрызешь. Такого мнения придерживалось и управленческое начальство. Еще бы! Выгодно, экономично, а главное – сокращается время на обжиг, значит, с меньшими мощностями можно дать больше. Попробуй откажись от такого соблазна.
В управлении главный инженер Книпович так и сказал:
– Напрасно упираетесь, нам не египетские пирамиды строить.
Левенков до сегодняшнего дня не упирался, это делал Челышев, но теперь и он стал на сторону директора.
– Прикажете выпускать брак?
– Не перегибайте, товарищ Левенков. Мы говорим о наиболее рациональной крепости кирпича. Должна быть разумная середина, разумный допуск. Ниже допуска – брак, выше – излишний расход сил и средств в ущерб заводу.
– И государству?
– Вот именно, и государству. – Главный лукаво прищурился. – Знакомые нотки, знакомые. Вижу, с начальником вы нашли общий язык, сработались. Не думал… Впрочем, все верно, мужик он твердый, перед таким сложно устоять.
Это прозвучало с издевкой, но Левенков только усмехнулся. Значит, их с Челышевым считают единомышленниками? Забавно.
– Ваш директор, – продолжал Книпович, – статья особая. Но вы-то, Сергей Николаевич, современный инженер, и против механизации? Странно.
– Я не против. Дайте резальный станок.
– Э-э, торговля начинается. Нету станков. Через годик, может быть… А сейчас не ждите. Бульдозер могу дать.
– Спасибо, у нас карьер уже вскрыт, – соврал он.
– Ладно, копайтесь лопатами, если вам так нравится. Пока план тянете, потерпим. Но учтите и Челышеву передайте, при первом срыве мы вам директивно вменим новую технологию. Вот увеличим план – по-другому запоете.
– Куда же его увеличивать? – удивился Левенков.
– А все туда ж!
Книпович еще раз вспомнил египетские пирамиды, видимо, любимое сравнение, упрекнул Левенкова в недооценке момента, когда главная задача – переселить людей из подвалов, из лачуг, для чего нужен не «ваш непробиваемый булыжник, а приемлемый кирпич». Но звучало это демагогично, и Левенков слушал без внимания. Что значит «приемлемый», где границы?
От нынешней поездки у него остался неприятный осадок. Никакой разумной середины в прочности кирпича главный инженер конечно же не искал. Все это дешевые уловки, чтобы увеличить план за счет качества. В кирпичном деле есть только нижний допуск, а верхнего нет и быть не может. Чем крепче кирпич – тем он лучше, в этом Челышев прав и «передовую технологию» Книповича знает преотлично. Вся она заключается в сокращении времени на сушку и обжиг. Где уж тут до чистоты глины, можно и бульдозером – лишь бы поскорее да подешевле. Разумеется, от скорости и экономии никто не откажется, но закавыка в том, какими путями достичь этого. Книпович – за счет качества. Челышев – за счет рабочих. Хрен редьки не слаще.
Увеличение плана Челышев примет как должное, в этом сомневаться не приходится, и перевыполнит его любой ценой, потому как в отстающих ходить не привык. А цена известная – запрягайся в оглобли и тяни на пределе. Тут тебе и манипуляции с гудками, и свисточек без умолку… До каких же пор – на пределе? Была война – понятно, но теперь-то можно и поубавить. Не о себе ведь печется Левенков, не за себя ратует, ему больно и стыдно глядеть на женщин, толкающих двухтонные вагонетки, исходящих потом в наспех остуженных камерах, когда вместо положенных сорока градусов температура в них достигает семидесяти, а то и выше. Рожать разучились! Нет, единомышленниками они никогда не станут, и пока Левенков на заводе, он сделает все, чтобы план остался прежним.
«Пока на заводе», – отметил он. Что ж, все верно. За два года так и не привык к новому месту, не почувствовал себя своим среди заводчан. Вот Ксения Антиповна сразу как-то вжилась в новое окружение, и Наталья вжилась, а он не может. Ощущение временности своего положения, ненадежности не покидало его ни на один день, тяготило и продолжает тяготить, вызывая апатию, безразличие ко всему окружающему, хотя он и старается выполнять свои обязанности добросовестно, даже с начальником нет-нет да и сцепится чисто по заводским вопросам.
Все это время Левенков ждал какой-то развязки – не с начальником, а с Натальей, – но какой именно, даже представить себе не мог. Раньше ее преданность, молчаливая предупредительность и любовь вызывали в нем чувство благодарности, теперь же все больше нервировали, становились навязчивыми. Он начинал каяться, что не оставил Наталью еще тогда, в Метелице, на своей земле. Теперь же бросить ее в Сосновке, вынудить катать эти вагонетки или грузить кирпич было бы подлостью. Разумом понимал, что надо смириться, пора смириться с настоящим положением вещей, но душой противился и не находил успокоения. Как-то он поймал себя на мысли, что ему ни разу в голову не пришел вопрос: а примет ли его Надя в случае, если они расстанутся с Натальей? И напугался, не найдя ответа.
От этих мыслей он сам себе становился противным, начинал злиться на Наталью, отчего еще больше презирал себя – она-то тут при чем? Искать виновного в своей беде – удел людишек слабеньких, малодушных. Нет, он, Левенков, до такого еще не докатился. Наталья ни в чем не виновата.
* * *
За ужином Наталья обмолвилась о скорой поездке Ксюши в Москву.
– Зачем? – встрепенулся Левенков и тут же понял глупость своего вопроса и неуместность оживления.
– В отпуск, – пожала она равнодушно плечами, но он заметил в ее равнодушии ненатуральность и насторожился. Зачем сказала о поездке – по женской болтливости, просто так или с умыслом?
– И скоро?
– Да на той неделе. – Она собрала тарелки, сложила в них ложки, вилки, чтобы унести, но так и не унесла – поглядела на него и тихо спросила: – Может, отпустит дочек с Ксюшей? До школы. Вона ягод в лесу – красным-красно, грибы скоро пойдут…
Вот оно что – она боится отпускать его в Москву!
