И когда через два года после свадьбы к нему пришел дряхлый старик Гортензий с просьбой позволить ему жениться на дочке Катона или на одной из его племянниц, его не оскорбило и очередное предложение старца — отобрать у него ту, что доводила его до безумия. Это был единственный выход из положения. Он отдаст Марцию Квинту Гортензию, отвратительному старому сластолюбцу, который, вскарабкавшись на нее, будет пускать газы и слюни, натужно пытаясь достигнуть оргазма. Он будет совать ей в рот свой вялый пенис в надежде, что тот хоть на время окрепнет, но отсутствие зубов, волос и общая дряхлость вызовет у нее лишь отвращение. Его дорогая Марция, он даже подумать не мог, что кто-то ее обидит или сделает несчастной. Как он мог приговорить ее к такой судьбе? Но он должен это сделать, иначе он сойдет с ума.
И он сделал это. Действительно сделал. Сплетни, пошедшие по городу, были лишь наполовину верны. Катон не взял от Гортензия ни сестерция, хотя, конечно, Филипп получил миллионы.
— Я развожусь с тобой, — сказал он ей своим громовым медным голосом, — и отдаю тебя замуж за Квинта Гортензия. Я хочу, чтобы ты была ему хорошей женой. Твой отец дал согласие.
Марция осталась стоять, как стояла, но широко расставленные глаза заблестели. Потом она протянула руку и прикоснулась к его щеке. Очень нежно, с бесконечной любовью.
— Я понимаю, Марк, — сказала она. — Я действительно понимаю. Я люблю тебя. И буду любить даже после смерти.
— Я не хочу этого! — взревел он, сжав кулаки. — Я хочу покоя, хочу быть самим собой и не хочу, чтобы кто-то любил меня после смерти! Ступай к Гортензию и обучись ненавидеть меня!
Но она только улыбнулась.
Это было почти четыре года назад, однако боль не покидала его. Никогда, ни на йоту. Он скучал по ней, он представлял, что с ней выделывает Гортензий. И все еще слышал ее обещание любить его и после смерти. Это одно уже говорило о том, насколько хорошо она его знала. До такой степени, что согласилась на унижение, какого совсем не заслуживала. Попросту не могла заслужить. Но он доказал себе, что может жить без нее. Без наслаждений, без счастья.
Почему же он думает о ней в этот пронизанный горечью день, хотя надо бы думать о Курионе и о Цезаре? Почему он так жаждет, чтобы она оказалась рядом, чтобы он мог уткнуться лицом ей в грудь и любить ее всю эту ночь, которая и так будет бессонной? Почему он избегает Афенодора Кордилиона и Статилла? Он налил себе вина и залпом выпил. Факт есть факт, без Марции он пил очень много, но алкоголь не действовал на него и боли не притуплял.
Кто-то постучал в дверь. Катон втянул голову в плечи и попытался проигнорировать стук. Пусть на него отреагирует Афенодор Кордилион, или Статилл, или кто-то из слуг. Но слуги, похоже, уже улеглись, а оба философа, очевидно, дулись на кормильца, пробежавшего мимо них в кабинет. Катон поставил чашу на стол, поднялся и побрел к двери.
— А, Брут, — сказал он хмуро. — Полагаю, ты хочешь войти?
— Иначе, дядюшка, зачем бы мне быть здесь?
— А мне бы хотелось, чтобы ты был в другом месте, племянник.
— Наверное, очень приятно иметь репутацию грубияна, — сказал Брут, входя в кабинет. — Я много бы дал, чтобы перенять у тебя это качество.
Катон кисло улыбнулся.
— Ты не сумеешь, с твоей-то мамашей. Она оторвет тебе яйца.
— Она уже сделала это много лет назад.
Брут налил себе вина, поискал глазами воду, потом пожал плечами и приложился к напитку. Лицо его исказилось гримасой.
— Ты мог бы потратиться на что-нибудь получше.
— Я пью вино не для того, чтобы его смаковать. Я пью, чтобы надраться.
— Оно очень кислое. И твой желудок, наверное, в дырках, как сыр.
— Мой желудок крепче твоего, дорогой. У меня не было прыщей в тридцать три. И в восемнадцать, кстати.
— Неудивительно, что ты проиграл на консульских выборах, — морщась, парировал Брут.
— Людям не нравится голая правда.
— Я понимаю.
— Кстати, что привело тебя сюда?
— Сегодняшний скандал на Марсовом поле.
Катон фыркнул.
— Ха! Курион проиграет!
— Не думаю.
— Почему?
— Потому что он обосновал свое вето.
— Тут одно обоснование: Куриона купили.
«О, — подумал Брут, — я понимаю, почему без Бибула нам не везет. Я пытаюсь действовать, как Бибул, и терплю неудачу. Как и в большинстве случаев, кроме делания денег, но откуда у меня этот талант, я не понимаю».
Он повторил попытку.
— Дядя, объяснять все тем, что Куриона купили, неумно и к делу совсем не относится. Важна причина, по которой наложено вето. Великолепная комбинация! Цезарь просил нас отнестись к нему так же, как к Помпею. Мы отказали и тем самым вооружили Куриона.
— Как мы могли согласиться на просьбу Цезаря? Я презираю Помпея, но Цезарь гораздо мельче его. Помпей был силой во времена Суллы, он снискал много почестей, ведя очень выгодные для Рима войны. Он удвоил наши доходы.
— Это было давно. Десять лет назад. А с тех пор Цезарь затмил его в глазах плебса и прочих римлян. Сенат может заигрывать с иностранцами, раздавать посты, но все это чушь. Слово народа — вот что имеет значение. А народ любит Цезаря, нет, практически обожает.
— Тупость и глупость! — огрызнулся Катон.
— Я с этим согласен. Но факт есть факт. Предложив Сенату отнестись к Помпею, как к Цезарю, Курион победил. Мы, противники Цезаря, оказались не правы. Он упрекнул нас в мелочности, в сведении счетов. Он сделал так, что наши мотивы стали казаться простой ревностью.
— Это не так, Брут.
— Тогда что заставляет boni так поступать?
— Я уже четырнадцать лет в сенаторах, Брут. Я видел Цезаря в неприкрашенном виде, — спокойно ответил Катон. — Он — Сулла! Он хочет стать царем Рима. А я поклялся отдать все свои силы, чтобы помешать этому. Оставить при Цезаре армию равносильно самоубийству. Мы подарили ему три легиона с подачи Ватиния. И что сделал Цезарь? Он набрал еще несколько легионов. И содержал их, пока не сдался Сенат.
— Я слышал, — сказал Брут, — что он, будучи консулом, получил огромную взятку от Птолемея Авлета и провел декрет, подтверждающий право Авлета на египетский трон.
— Это так, — с горечью сказал Катон. — Я говорил с Птолемеем Авлетом, когда он посетил Родос после того, как александрийцы скинули его с престола. Ты, кстати, тогда прохлаждался в Памфилии. Поправлял здоровье, вместо того чтобы приносить мне пользу.
— Нет, дядя, в то время я был на Кипре, — возразил Брут. — Составлял черновую опись сокровищ Птолемея Кипрского. Ты же сам не дал мне долечиться, ты помнишь?
— Ну, как бы там ни было, — сказал Катон, игнорируя справедливое замечание, — Птолемей Авлет примчался ко мне в Линд. Я посоветовал ему вернуться с миром в Александрию, предупредил его, что в Риме он разорится на взятки. Но конечно, он не послушался. И поехал в Рим, где растратил все свои деньги. Заплатил Цезарю шесть тысяч талантов за два декрета. Цезарь взял себе четыре тысячи, а по тысяче получили Марк Красс и Помпей. Много золота ушло к Бальбу, на остальное Цезарь вооружил незаконно набранные легионы.
— Куда ты гнешь? — грустно вопросил Брут.
— Просто объясняю тебе, что к чему. Я поклялся тогда не допустить, чтобы Цезарь командовал мало-мальски значительным войском. Но с четырьмя тысячами талантов он проигнорировал депеши Сената. И в результате имеет одиннадцать легионов, контролируя все наши сухопутные рубежи: Иллирию, Италийскую Галлию, Провинцию и Длинноволосую Галлию. Он подомнет под себя Республику, если не остановить его, Брут!
— Очень хочется согласиться, но я так не думаю. Стоит Цезарю кашлянуть — и вы уже бьете тревогу. Кроме того, Курион нашел превосходный рычаг. Он отзовет вето на условиях, которые для всех римлян и даже для половины Сената звучат очень разумно: лишить Помпея всего вместе с Цезарем.
— Но мы не можем этого сделать! — взревел Катон. — Помпей — пиценский мужлан. Он хочет все подмять под себя, с чем я, конечно, не могу смириться, но его низкое происхождение никогда не позволит ему сделаться единоличным властителем Рима. И потому его легионы — наша единственная защита против армии, преданной Цезарю. Мы не можем согласиться с условиями Куриона и не можем позволить Сенату согласиться с ними.
