Читаем без скачивания Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры - Илья Лавров

А как уютно сияют трамвайные окна во тьме среди деревьев! Ночь. Сижу в трамвае один. В двух вагонах только я один. Здесь кондукторов нет, стоят билетные автоматы. За окнами — заросший город, таинственный, темный. Двери, как в сказке, сами открываются и закрываются, гремя, но никто не выходит и не входит. А может быть, это входят и выходят невидимки?

К счастью!

Заезжий дом в Пихтовке замело чуть не до крыши. Были откопаны только окна да двери.

Крыльцо, натертое ногами, блестело, скользкое, как лед. Метелочкой из березовых веток я смахнул с валенок снег.

У стены в сенях стояла бочка с водой. За ночь вода сверху покрылась льдом, а утром его пробили ковшиком и вычерпали ведра два. Теперь водица поблескивала внизу, а сверху на стенках бочки остался зазубренный круг изо льда.

На кромке бочки сидел воробей. Испугавшись меня, он начал носиться в сенях, наконец метнулся к открытой двери, в проеме которой стоял я, на какой-то миг растерянно затрепетал крылышками на месте, и я, сам не зная зачем, молниеносно выбросил руку и схватил его прямо в воздухе. Такого в моей жизни еще не случалось. Теплая ладонь ощутила тонюсенькие, ледяные, колючие лапки. Черные просяные зернышки глазенок от страха затянулись пленкой век.

Так с воробьем в кулаке я и вошел в избу. Меня обдало теплом.

— Есть кто? — спросил я.

Было тихо, пусто. В коридорчике я увидел умывальник, бачок для воды. Направо дверь вела в жаркую кухоньку, налево в большую комнату, тесно уставленную кроватями. Весело трещала печка, хорошо пахло горелой берестой.

Какие-то высокие цветы с толстыми, почти прозрачными, водянисто-зелеными стеблями широко раскинули свои ветви с пестрыми листьями. Цветы росли в бадьях и ведрах. Их побелили известкой, эти ведра, но дужки на них сохранили.

На продавленном полосатом диване лежал большой дымчатый кот. Должно быть, для него самым неприятным было открывать глаза. Потом я убедился, что он даже ходит зажмурившись.

Я тихонько засмеялся, разжал ладонь, и воробей сел на самый пышный цветок.

— Вот здесь мы будем жить, — сказал я воробью.

Он попытался вырваться на свободу, шмякнулся о стекло окна, занесенное с улицы пухом снежинок, упал на подушку, ошалело посидел, а затем вспорхнул на спинку кровати, возмущенно чирикнул.

Кот чуть-чуть приоткрыл тигриный глаз, полыхнувший зеленым пламенем, и снова заснул.

В коридорчике беззубо прошамкала дверь, толсто обитая кошмой. Я вышел и увидел молодайку и старуху. Они указали мне свободную кровать.

Увидев порхающего воробья, молодайка воскликнула старушечьим скрипучим голосом:

— Откуль это он взялся?

— Должно, в дверь за нами шмыгнул. Стужа загнала, — молодым, чистым голосом отозвалась старуха. — Это к счастью!

Я разделся, сел на кровать и, радуясь безделью, свободе от всего, закурил, чувствуя себя попавшим в сказку с маленькими чудесами.

Шаман нефтяников

Ночами над Нижневартовском небо зловеще-багровое, точно где-то в тайге извергается вулкан…

Меня привезли туда в морозную ночь. Выскочив из машины, я остановился пораженный. Из скважины с неимоверной силой хлестала струя газа. Ее потом заберут в трубы. А сейчас, чтобы газ не отравлял воздух, его подожгли.

И вот я стою перед этим факелом. Пламя идет не от самой земли, струя отшибает его вверх, и оно бушует над землей. Пламя ревет, безумствует, яростное, сумасшедшее, страшное. Среди пустынного, дикого мрака, среди болот и рахитичной тайги, среди снегов и любой стужи оно как некое грозное, космическое божество. Увидев такое, первобытный человек, наверное, упал бы на колени и, простирая руки, молился бы этому яростному божеству. Стоя у факела, я понимал огнепоклонников.

От факела — зной. Он растопил вокруг себя завалы снега. Образовался круг из горячей земли. В стороне от огня — снег, а рядом со снегом — цветы, пробужденные к жизни неурочным теплом. И вот в середине этих венков из цветов и снега ревет и пляшет рыжее языческое божество, великий шаман нефтяников.

Да будет!

И было сначала великое болото, гнилая вода и чахлая чащоба, кишащая комарьем и гнусом. И пришли боги в резиновых сапогах, в телогрейках. Вернее, не пришли, а прилетели на металлических крыльях, другие же пробились на машинах огнедышащих. И сказали боги, дымя «Беломором»: «Да будет твердь посреди воды, и да отделит она воду от воды».

И подняли свои вышки буровых дел мастера, и ввинтились в землю, которая прятала нефтяное море. А строительных дел мастера, лязгая машинами, обрушились на великое болото. И вот уже воздвигнут город. Прочертились улицы из многоэтажных домов. «Да будет свет», — сказали мастера. И засиял свет в окнах домов, в окнах гостиниц с загадочными названиями «Самотлор» и «Мега», в гастрономе «Нептун», в кафе «Белоснежка», в магазинах «Тайга» и «Сапожок», на столбах вдоль главной улицы имени Космонавтов…

Но создание богов не завершено, оно еще в черновике. Улицы пока залиты водой и грязью. Грязь по колено — великое болото еще похваляется своей силой. Заставляет всех ходить в резиновых сапогах.

И даже в учреждениях есть для приезжих — командированных — сапоги. Вот и мне в горкоме выдали сапоги и портянки. И сказали: «Теперь не пропадете!»

Да, знаменита, знаменита нижневартовская грязь! С трудом выдергиваешь из нее ноги.

У каждого дома стоят железные ящики-корыта с водой и мочальными кистями на палках. Прежде чем войти в дом или учреждение, становишься в ящик и кистью смываешь с сапог желтую первозданную грязь.

Бульдозеры всюду нагребли горы торфа. И всюду валяется, тонет в грязи всякий строительный мусор: обломки цементных труб, мотки проволоки, железные банки, ящики, вырванные пни, стволы сокрушенных деревьев…

Сотворение мира продолжается.

Ночь кричащих кукушек

Сегодня, перед рассветом, проснулся от крика кукушек и вышел из хижины. Небо сверкало ледяными звездами, земля бушевала шумящей листвой. В отдалении, в разных местах рощи, тревожно куковали кукушки. А одна куковала на высокой березе прямо над моей хижиной. Кукуют только самцы. И вот мой кукушка-самец выходил из себя: он куковал так громко, что разбудил меня — он куковал неистово, яростно, до хрипоты. Охваченная ветром вершина березы тонула во мраке. Из ее-то глубины, из облака кипящих листьев, пересыпанных звездами, и ярилась обычно-то мирная птица.

Что это с ней? Я еще не слышал такого кукованья. Во тьме что-то происходило очень тревожное и непонятное людям.

Другие, дальние, кукушки тоже волновались, точно предчувствуя беду.

Среди этого кукушечьего шабаша особенно выделялся мой самец. Может быть, он призывал свою возлюбленную? Он все призывал, и призывал, и призывал. И другие, дальние, тоже хором призывали и угрожающе требовали, а порой умоляли и заклинали. И от этого дикого, древнего крика в ветреной тьме пригородная роща превращалась в таежные, зловещие дебри, из которых рвались голоса первобытной страсти…

Совершенство

В синеве неба перекипают листвой вершины берез. Из недр ветвей и листвы вдруг вырвалась какая-то птица и перелетела на другую вершину, потом на следующую. Почему же я не вижу машущих крыльев? Просто в синеве мелькает темный комочек.

Тут по стволу, с вершины к земле, бесшумно промчалось какое-то существо. Замерло в траве. Белка!

Я шевельнулся, и снова молниеносно оказалась на вершине. Там она — с сучка на сучок, с ветви на ветвь, и ни единого неверного движения: ее пружинистые полеты и прыжки были снайперски точны.

Белка часто появляется около нашей хижины в березняке. Внук Максим прикормил ее. Она прыгает с дерева на стол и начинает хватать орехи с ладошки Максима. И хоть сидит на его руке, орехи она не берет, а как бы ворует, озираясь, хватает. Доверчивость и дикая пугливость — все вместе.

А как зверушка щелкает орехи! Лапки с гибкими когтистыми пальцами и острейшие зубы работают вовсю, только скорлупа сыплется. И ни одного неудачно перекушенного ореха!

Еще лето, и белка рыжая. Она горбоносая, с выпуклыми черными бусинками глаз. Они дикие и бессмысленные. Над ее головой загибается серый хвост. Вся она твердая, напряженная. Этот комок мускулов носится по вершинам рощи…

Белка обыкновенно забирается к нам в окошко или через дырку в крыше и бегает по хижине, толкает нос в кошелку, во все кульки, ищет орехи.

Вот и сейчас, когда я пишу о ней, она бесшумно спрыгнула с березы и побежала к окну. Бежала смело, но вдруг налетел ветер и смял, закружил в одном месте зашуршавшую траву, и белка метнулась от этого места, замерла, ожидая врага. Тут ветер рванул траву около нее, и она отлетела стрелой от опасности, и спять замерла — и вот неожиданно прянула ко мне на подоконник, по створке и стене взвилась на крышу и рассыпала по ней топоток, дроздом перелетела с крыши на клен и там, в листве, затаилась. Враги! Кругом враги! Вечная настороженность, вечная готовность к огромному прыжку.