Читаем без скачивания Инквизиция: Омнибус - Дэн Абнетт

Гхейт напряжённо перевалился с ноги на ногу.

— Ммм, — протянул кардинал наконец, сложив пальцы под подбородком и медленно растянув губы в змеиной улыбке. — И вот я здесь.

— Кардинал… Я должен знать: есть ли в самом деле другие? Другие церкви? Другие конгрегации на других мирах?

Кардинал улыбнулся шире, сверкнув из-под бескровных губ безукоризненной белизной. Без усилий завладев вниманием обоих зрителей, магус Элюцидиума Арканнис неторопливо подался вперёд, лицо его выразило нескрываемое веселье.

— Их больше, — произнёс он, — чем вы могли бы себе представить.

Гхейт почувствовал головокружение. Он старался сохранить интуитивную подозрительность, которую ощущал к чужаку, тем временем изображая полное отсутствие интереса, как и положено представителю низшей касты.

— Вашего аколита, — сказал кардинал Крейсте, пренебрежительно ткнув пальцем в сторону Гхейта (тот зашипел при внезапном внимании к своей персоне), — это не убедило. Или он скорее полагает, что это не должно его убедить. Недоверие вбито в него, как и во всех остальных. Я чувствую, как недоверие сочится из него, словно пот.

Он рассеянно облизал губы и с лёгкой улыбкой бросил взгляд прямо на Гхейта.

— Вы поступили правильно, связавшись со мной, магус Крейста. Ваша конгрегация становится бездеятельной. Элюцидиум считает своим личным делом предлагать разрешение подобных ситуаций. Смелый готов в одиночку встретить любой вызов, но… чтобы искать помощи у других, нужен мудрый. Элюцидиум заботится о мудрых, Крейста.

Кардинал запустил руку в широкий карман на обшлаге рукава и достал брошь, искусно отделанную серебром и платиной. Её радужные грани скрывали прозрачное изображение переплетённых змей — идеально симметричный клубок без начала и конца. Кардинал полюбовался причудливым рисунком.

— Если пожелаете, — произнёс он, не отрывая глаз от безделушки, — на моём судне есть свободное место. Мой жизненный удел как представителя Элюцидиума — всю жизнь следовать впереди Великой Матери и никогда не задерживаться, чтобы поприветствовать Её прибытие. Когда я покину этот мир, магус, лишь Её тень появится на горизонте, вы будете с радостью приняты в наш орден.

Он с улыбкой протянул брошь, его тёмные глаза мерцали. Другой рукой Арканнис указал на точно такую же безделушку, предусмотрительно пришпиленную среди экклезиархальных медальонов и нарочито ярких украшений одеяния.

— Если пожелаете, конечно.

Крейста осторожно взял драгоценность, удивлённо нахмурив кряжистые брови.

— В-вы оказываете мне честь, кардинал, — тихим голосом произнёс он. — Я всего лишь примаций…

Арканнис широко улыбнулся, снова сверкнув зубами.

— И я им был, — он поджал губы, в глазах замерцали отсветы пляшущего огня. — Крейста, Элюцидиум… неоднородное сообщество. Собрание личностей. На каждого из нас возложены две обязанности: помогать верным чадам Матери, где бы мы их не нашли, и вербовать тех, кто мог бы послужить нашему ордену в грядущем. Я считаю, что вы как раз один из них.

Крейста кивнул, вспыхнув от гордости.

Оба встали, почувствовав, что встреча подошла к концу. Крейста почтительно склонил голову, всё ещё потрясённый огромностью того, что узнал. Гхейт смотрел из сумрака на хозяина со смешанными чувствами. Он был рад, что мудрость его господина отмечена, но приглашение кардинала его встревожило. Он старался убедить себя, что беспокойство происходит от недоверия к Элюцидиуму и желания не дать хозяину запутаться в их уловках. Но глубоко внутри понимал, что опасения были плодом эгоизма: он не мог вынести и мысли, что наставник бросит его здесь.

Вынырнув из раздумий, Гхейт с удивлением обнаружил, что кардинал, склонив голову набок, уставился прямо на него.

— Я бы хотел попросить об одном последнем одолжении, магус… — произнёс кардинал, поворачиваясь обратно к морщинистому примацию.

— Всё, что угодно, ваше высокопреосвященство.

— Ваш аколит. Я хотел бы его позаимствовать.

Выдержка третья:

Отрывок из третьего тома («Ангелы и нечисть»), «Примации: Клавикулус Матри»

Позвольте мне сказать о людях.

Мы должны всегда осознавать их отношение к нам. Мы — суть их кошмаров. Мы — их горгульи в сумраке, их страшилы. Они ненавидят нас с жёлчью, копившейся тысячелетиями, и всё равно мы должны понять, что ненависть их — всего лишь результат.

Она идёт не из сердца и не из разума, она идёт от их бога. Она — результат того, что разделяет нас с ними с большей силой, с большей очевидностью, чем любое физическое отличие — их веры.

Их вера — гвозди и кнуты, вервии и цепи: связывающая, карающая, приводящая к актам мученичества и самоуничижения. Она делает их ничтожными.

Она — иллюзия. Бутафорски эффективное мировоззрение, которое деградирует и разваливается при ближайшем рассмотрении. Она скрывает запутанные кишки сомнений, петляющий кишечник лицемерия, уродливую опухоль неискренности и предубеждения, которая сидит и нарывает в гуще крови и дерьма. Вера — их костыль. Их опора. Леса, которые они возводят с болезненной аккуратностью вокруг своего хрупкого разума, страховочная сеть, чтобы поймала их, когда они упадут.

Мы всегда будем сильнее, потому что нам не нужна их вера.

Они принадлежат царству веры, надежды на что-то, что нельзя увидеть и потрогать, растранжиривая силы души на прихоти и случайности судьбы. Мы не верим, мы — дети Матери. Мы знаем.

Нам нужно верить в Неё не больше, чем в существование неба, или земли, или воздуха, которым дышим. Она просто есть.

И она приближается. Всегда.

Ощущение беспомощности было не из приятных. Толстые цепи, матово-чёрные с серыми перемычками, и кандалы сковали его в позу непрестанной мольбы: голова склонена, плечи согнуты, каждый шаг — металлический перезвон, когда оковы на ногах натягивались. Тяжёлый капюшон опущен на лицо — ослеплённый таким образом, он был вынужден с ворчанием судорожно дёргать головой, чтобы видеть хоть что-то.

— Ты смотришься так, словно тебе втыкают нож в задницу, — сказал кардинал, ткнув его в спину посохом. — Сгорбься сильнее. Ты изображаешь пленника, дитя, поэтому выгляди хоть чуточку несчастнее.

Гхейт громко запыхтел, слишком раздражённый позорной ролью, чтобы играть кающегося пленника. Однако, вспомнив о своём обещании хозяину служить кардиналу с предельным послушанием, согнул спину ещё сильнее, изображая стеснённую походку изнурённого горбуна. Кардинал окинул его начальственным взглядом и кивнул:

— Гораздо лучше. Теперь — ты понял план?

Гхейт нахмурился.

— Нет, — ответил он. — Я говорил вам. Я не понял ни черта.

— Какая враждебность… — Арканнис с весёлым удивлением потёр подбородок. — Позволь мне выразиться по-другому, дитя: ты понял свою роль в плане?

— Я сделаю как приказано.

— Отлично.

— И — «Гхейт».

— Прости?

— Моё имя Гхейт. Вы всё время называете меня «дитя». Вы не сильно-то старше меня, полагаю.

Очередной просверк улыбки, которая заставила самоуверенность Гхейта тревожно заколебаться.

— Скажи-ка мне, — кардинал подался вперёд с искренним интересом, — а с хозяином ты разговариваешь в подобном же тоне? На этом мире настолько не в цене уважение?

Гхейт, не желая поддаваться проникающему в душу взгляду, собрал в кулак всё своё недоверие и подозрительность.

— Нет, — ответил он, насупившись, — но вы не с этого мира, так ведь? И вы не мой хозяин.

Арканнис выпрямился, улыбаясь ещё шире. И снова Гхейт ощутил, как его самонадеянность пошатнулась от короткого укола неуверенности. На миг он ощутил себя младенцем-переростком, играющим с какой-то химерой-змеёй, которая не убивает его лишь потому, что пока ещё он её забавляет. За этим арктическим взглядом скрывалась такая злоба, что пригвоздила его к месту безо всяких усилий, высосав всю самоуверенность до капли.

Но это было лишь мимолётное видение, эфемерная вспышка неуверенности, которая быстро прошла, сожранная родовой самонадеянностью, глубоко сидевшей у него в генах.

— Нет, — ответил кардинал, снова сверкнув зубами в раздражающей улыбке, — я не отсюда. Но ты, я боюсь, всё равно ещё дитя. Я старше, чем выгляжу. Идём.

Он зашагал вперёд, поправляя одеяние с церемонностью ястреба, разглаживающего перья, и вышел из небольшого пакгауза, в котором они с Гхейтом прятались. Пакгауз удалённо соединялся с сетью туннелей под городом. Гхейт потащился следом, спотыкаясь в сковывающих движения кандалах.

Ночь пришла в купол-улей не прекращением света и воцарением темноты, но сильной поляризацией цвета. Рубиновый отсвет купола угас, оставив лишь мертвенно-бледные светильники, которые размазали свою лихорадочно-жёлтую пелену по каждой поверхности, обратив все гладкие изгибы и кривые в резкие грани света и тени. Хуже того, пёстрое буйство мерцающих красок и колеблющихся спектров света перед бит-клубами ухитрялось добавить свою цветастую проказу к ночи — выставляя каждую спешащую фигуру плоским вольфрамовым непотребством — толстые плащи и подбитые куртки полосовала шахматка лилового, синего, зелёного.