Маша потрясенно молчала. Да как же так?! Революция явно откладывалась на неопределенный срок ввиду наличия обстоятельств непреодолимой силы: невозможности вести пропаганду посредством печатного слова! Но она не привыкла сдаваться…
— Ладно, — решила девушка. — Раз читать и писать толком никто не умеет, будем листовки рисовать!
— Как это? — вытаращился Впередсмотрящий.
Пришлось объяснять.
В интернате Маша часто помогала оформлять стенгазету: у нее неплохо получалось рисовать карикатуры. Лучше всего выходили толстопузые буржуи и мускулистые рабочие. Только и надо было у буржуев поменять шляпы на короны, пририсовать длинные плащи и сапоги со шпорами — и пожалуйста! Маша долго корпела над своими рисунками, и в итоге получилось очень даже неплохо: вот коронованный толстяк угнетает тощих замученных детей и женщин в цепях, а вот его скидывают с верхушки башни несколько дюжих бородатых мужиков, а над ними восходит солнце!
Как ни странно, примитивные ее рисунки пришлись по вкусу всем присутствующим, их передавали из рук в руки, смеялись и предлагали еще сюжеты. Нашлось двое ребят, которые могли перерисовать картинки, и работа закипела: кто добывал бумагу, кто чернила, кто клей, и вскоре первая партия листовок отправилась на улицы столицы… Расклеивали их по ночам, всякий раз опасаясь, как бы стража не заметила. Маша страшно переживала за товарищей: ей самой ночью было не уйти.
Это тоже ее угнетало: если подпольщики узнают, с кем живет Голос Вождя, что они подумают о ней? Много ли веры будет ее словам?! И она отговаривалась тем, что хозяйка у нее очень строгая, а сама по пути домой все оглядывалась: вдруг кто из товарищей решит проводить ее из самых лучших побуждений и случайно узнает… Но пока ей везло.
Проходя уже хорошо знакомыми улицами, Маша всякий раз огорчалась, не увидев на стене листовки: то ли их срывала стража, то ли торговки — они сворачивали из изрисованных бумажек кульки для орехов, бестолковые женщины! А если все-таки замечала маленький листок, то радовалась и наблюдала: рассматривает ли кто-нибудь рисунок, что при этом написано у него на лице. К ее огорчению, мало кто интересовался листовками, разве только несмышленые ребятишки. Взрослым было недосуг!
Вскоре поняли это и подпольщики, и работа приостановилась. Нужно было придумывать новые методы борьбы, возобновились дебаты, и Маше с трудом удавалось докричаться до товарищей, так они горячились. Все чаще звучали призывы к насилию, молодежь всерьез планировала какую-нибудь акцию, которая дала бы властям понять — не все довольны! Предлагали отравить городские колодцы, сломать статую властелина на центральной площади, побить окна в чьем-нибудь богатом доме, но это все было или гнусно, или мелко… Окна, правда, все-таки кому-то высадили: ребята говорили об этом свершении с торжествующим видом, а Маша тосковала — ясно было, революции уже не избежать, и вряд ли получится сделать ее бескровной! И, кажется, именно она стала тем камешком, что стронул с места лавину!..
…Маша стояла в толпе, в первых рядах, вокруг кричали, свистели и улюлюкали, хохотали и лезли обниматься к незнакомым людям. Но сегодня незнакомых не было, одни лишь товарищи! А те, которые не товарищи, а вовсе даже наоборот — вон они, на высоком помосте, который взгромоздили на центральной площади на месте снесенного памятника какому-то из прежних властелинов…
Над толпой реяли флаги цвета солнца, рыжие, яркие, они бросали теплые отблески на радостные раскрасневшиеся лица, звучали песни — пока не слишком уверенные, не все знали слова, но тут и там запевали:
Орлы Вождя парят над миром,орлята учатся летать!
И подхватывали в толпе:
Но скоро крылья их поднимут,немного нужно подождать!..
Трудно было не заразиться всеобщим ликованием, но происходящее казалось Маше немного нереальным. Как-то слишком легко все получилось, не пришлось вести долгой подготовительной работы… Видно, народ совсем изнемог под пятой властелина и его приближенных, и хватило одной горящей спички, одного стихийного митинга, чтобы вспыхнул настоящий пожар!
— Везут, везут! — раздалось в толпе, Маша вздрогнула и обернулась.
По разбитой мостовой — из нее выворачивали булыжники, другого оружия у людей зачастую не было — прогрохотала очередная телега, подъехала к помосту. С нее согнали несколько человек, втащили на помост, поставили лицом к толпе.
— Вот они, смотрите! — раздались крики. — Угнетатели! Кровопийцы! Вот ужо вам! Прошло ваше времечко! За все теперь ответите!..
Маша тоже смотрела в ту сторону, отчетливо различала лица приговоренных к повешению: один толстый, осанистый, с большой окладистой бородой, видимо купец. Второй тощий и длинный, с виду — крючкотвор, законник или еще кто-то из этой братии. Двое явных аристократов, оборванных и насмерть перепуганных. Один их них, маленький толстячок, все норовил упасть на колени и то ли покаяться, то ли вымолить прощение. Была даже женщина, мощного сложения дама с тремя подбородками, с таким невыносимо презрительным видом взиравшая на беснующуюся толпу, что так и хотелось запустить в нее капустной кочерыжкой.
Маша перевела взгляд левее и вдруг встретилась взглядом с еще одним приговоренным. Невысокий, худой, он казался еще меньше рядом с монументальной дамой. Он был босиком, со скрученными за спиной руками, драная рубашка клочьями свисала с плеч, обнажая покрытое синяками и кровоподтеками тело, теплый ветерок трепал спутанные, неровно, будто ножом обрезанные золотистые волосы. И только зеленые глаза горели живым огнем, но теперь это была всего лишь бессильная ярость…
Маша невольно подалась назад, будто он мог разглядеть ее в толпе, наступила кому-то на ногу.
— Ничего! — сказал тот, бородатый дядька, и весело осклабился. Видимо, он неправильно истолковал выражение ее лица, потому что добавил: — Нечего их теперь бояться, девка! Вот кончим кровопийц и тогда уж заживем! Ты гляди, гляди, уже петли готовы.
— А чего вешают, дядь? — спросил случившийся рядом паренек. — Раньше головы рубили!
— Так для кровососов этих благородных унизительнее казни не придумать, — объяснил тот. — Это только для таких, как мы, было, а им, понимаешь, палача с топором подавай! Нет уж, пускай подрыгаются!
Маша снова взглянула на помост. Палач уже подходил к последнему приговоренному, тот смотрел на него в упор и зло улыбался разбитыми губами. Должно быть, он что-то сказал вешателю, потому что тот вдруг побагровел и залепил приговоренному оплеуху. Выпрямившись, тот сплюнул кровь и снова ухмыльнулся, а потом сам подставил шею.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
