таким же частоколом, во дворе был разбит садик. В половине, предназначенной для пленников, было несколько комнат, образуемых раздвижными ширмами, а в другой половине содержался караул из солдат князя Дзынгарского под командой офицера, который целыми днями следил за узниками. К дому была пристроена галлерея, из которой можно было видеть поверх забора Дзынгарский залив, берег лежавшего за ним острова Нифона и мачты судов, стоявших у берега, а через щели в заборе были видны и самые суда.
– Ну что ж, друзья… – сказал Василий Михайлович, осмотревшись в новой тюрьме. – Теперь мы можем наслаждаться видом неба, светил небесных и разных земных предметов, свободно прохаживаться по двору и пользоваться прохладой ветров и чистым воздухом. Пищу нам дают лучше прежнего, может быть для того, чтобы мы не вспоминали более о возвращении на родину… Утешают ли вас все эти блага? Возможно ли, чтобы русский человек забыл своё отечество и остался на чужбине, в неволе?
– Нет, Василий Михайлович, – ответили разом матросы. – Не хотим мы здесь оставаться!
– Так давайте же, друзья мои, дадим клятву уйти отсюда! – сказал Головнин слегка дрогнувшим голосом.
И все единодушно поклялись лучше умереть, чем оставаться в плену. Только один человек, к великому огорчению всех узников, в этом единодушном решении не участвовал. Это был всё тот же мичман Мур.
Однако наряду с приятной переменой в жизни пленников случилось и другое событие, которое встревожило Василия Михайловича и заставило торопиться с побегом, не ожидая лета.
Переводчик Тёске, то ли по легкомыслию своему и молодости, то ли просто по склонности к болтливости, сообщил Головнину, что буньиос получил из Эддо бумагу, в которой говорилось, что японское правительство не уважило просьбы буньиоса Аррао-Тодзимано-ками разрешить ему самому снестись с русскими кораблями, ежели те прибудут к японским берегам, чтобы вести переговоры о пленниках.
Наоборот, буньиосу приказано было поступить с русскими судами по прежнему повелению, то есть постараться причинить им всякий вред, и если удастся, то суда захватить и сжечь, а людей взять в плен. На остров же Кунашир был послан большой отряд войск, артиллерия и снаряды и велено укрепить и усилить оборону прочих приморских мест, где можно было ожидать появления русских судов.
Это известие заставило Василия Михайловича сильно задуматься. Что могло означать такое поведение японского правительства? Может быть, в Эддо знают больше, чем буньиос Аррао-Тодзимано-ками, если рискуют враждовать со столь сильной державой, как Россия, из-за семи пленников и готовы даже на военные действия? Какие вести привозят им из Европы в Нагасаки голландские купцы? Может статься, Хвостов, о котором японцы так много толкуют, тут совсем ни при чём? А может быть, и впрямь государь велит прислать сильную эскадру с Балтийского моря?
Думая так, Василий Михайлович не знал, что к этому времени огромные армии Наполеона были уже стянуты к Неману, что вся Европа говорила о близкой войне с Россией и что великая гроза собиралась над отечеством. Да и как могли это знать они, сидящие в японской тюрьме на далёком острове Матсмае?!
Одновременно пленникам стало известно, со слов тех же переводчиков, что вместо Аррао-Тодзимано-ками через два месяца в Матсмай приедет новый губернатор, и вместе с ним прибудут и японские учёные специально для того, чтобы заниматься с русскими науками и познакомиться с содержанием их книг, оставленных после ухода «Дианы». Всё это ещё раз подтверждало, что ни малейшей надежды на освобождение пленников нет. Бежать! – вот единственный выход.
Для бегства из тюрьмы как будто не было больших преград. Единственным и весьма серьёзным препятствием являлось изменническое поведение Мура, который теперь даже перестал называть себя русским, что ранее не уставал подчёркивать. Будучи сыном австрийского немца, женатого на русской, он даже стал уверять японцев, что родители его живут за границей, меж тем как у них была булочная в Петербурге, что было хорошо известно Василию Михайловичу.
Наконец Алексей тайно сообщил узникам, что Мур решил поступить на японскую службу переводчиком европейских языков и приглашал Алексея последовать его примеру. Узнав об этом, Василий Михайлович воскликнул с горечью и отвращением:
– Вот человек, не имеющий родины! А посему раб, достойный своей участи.
Приходилось теперь остерегаться не только тюремщиков, но и зорко следить за Муром, который, делаясь всё подозрительней, с мрачной настойчивостью сам неотрывно наблюдал за пленниками с явным намерением расстроить их побег.
Оставалось ждать подходящего случая. А пока пленники тайно, с большой осторожностью, запасались пищей, сушили рисовую кашу над углями и ссыпали в мешочки, которые постоянно таскали с собой.
Гуляя за городом, Шкаев нашёл огниво и старательно припрятал его, добавив к нему несколько кремней, похищенных у тюремной стражи. Лоскут старой рубахи, якобы случайно обронённой Василием Михайловичем в огонь и истлевшей, послужил пленникам трутом. Найденное во дворе заржавленное долото Василий Михайлович также припрятал, как величайшую драгоценность: из него можно было сделать наконечник для копья. В качестве оружия должен был послужить и заступ, который Макаров, увидев во дворе, до поры до времени засунул под крыльцо.
Хлебников из кусочков тонкой меди, сорванной со стены дома, и двух иголок, тайно взятых у конвойных, смастерил компас, намагнитив иголки трением о камень.
Между тем прогулки пленников продолжались. Однажды, гуляя по берегу, они заметили две небольшие лодки, вытащенные на сушу. В это время вдали проходила большая лодка под парусом. Василий Михайлович подал тайный знак товарищам, которые тотчас же окружили его.
– Мы можем сейчас отбиться от японцев, – сказал он тихо Хлебникову, – спустить малые лодки на воду, догнать большую и овладеть ею.
– А есть ли вёсла при лодках? – отозвался Хлебников.
Это было неизвестно. И пока они старались выяснить, большая лодка ушла.
Между тем Мур, издали наблюдавший за ними, видимо, догадался об их замыслах и стал просить конвойных прекратить прогулку, говоря, что у него болят ноги. Опечаленные пленники возвратились домой.
Вечером Алексей передал Василию Михайловичу, что Мур подговаривал его сообщить японцам о намерении русских уйти, угрожая, что в противном случае он сделает это сам. При этом Алексей сказал:
– Капитана, ты решила уйти? Если пойдёшь, не оставляй меня. Я тоже хочу с тобой.
Однако ни Василий Михайлович, ни матросы не решились на этот раз довериться Алексею. Головнин сказал ему:
– Пока никто из нас не собирается уходить. Да скажи и Муру, что мы ждём приезда нового губернатора и надеемся освободиться мирным путём.
На это Мур ответил тоже через Алексея:
– Они как хотят, а моя судьба решена: я останусь в Японии.
Со смешанным чувством презрения и удивления глядел Василий Михайлович на этого
