Поев варёной травы, приправленной горстью заплесневелой рисовой каши, они легли спать. От жестокой усталости после двух бессонных ночей все быстро уснули. Уснул и Василий Михайлович, несмотря на мучительную боль в ноге. Но перед рассветом в шалаше стало так душно, что он проснулся и вышел наружу. Вышел – и замер, поражённый открывшимся перед ним величественным видом…
Небо было ясное, и звёзды блистали на нём с такой яркостью, словно в эту ночь приблизились к земле. Внизу, в ущельях, клубились тучи, – видимо, там шёл дождь. Горы лежали в такой тишине, что Василий Михайлович невольно прислушался, словно хотел уловить ухом шорох туч о горные утёсы.
Но это величественное зрелище сразу потеряло для него свою красоту, лишь только мысли его обратились к судьбе его самого и его товарищей. С необычайной силой и ясностью он вдруг постиг весь ужас их положения… Крохотная горсточка людей на вершине дикого, пустынного хребта, – людей, лишённых тёплого платья, пищи, оружия, окружённых врагами и дикими зверями.
Люди эти скитались по острову, покинуть который они могли, лишь овладев годным для продолжительного и опасного плавания судном. Но, чтобы овладеть и управлять таким судном, нужны были силы, а люди были уже вконец истощены. И сверх того, ему самому приходилось превозмогать не стихающую в ноге боль, от которой нередко мутилось сознание. Предавшись этим горьким размышлениям, Василий Михайлович прислонился к камню и не заметил, как задремал сидя.
Когда он снова открыл глаза, звёзды уже уходили с небосклона. Занималась тихая горная заря. Рассвет прибывал, как прибывает морской прилив. И вдруг откуда-то издалека, через вершины и ущелья гор, прилетел чистый ветер, чуть влажный воздух океана. Он оживил душу и придал ей крылья.
Василий Михайлович стоял, глядя на рассвет, и всей грудью вдыхал этот далёкий, едва уловимый, но столь знакомый ему запах моря. Печальные ночные мысли оставили его. Он стал будить товарищей.
Хлебников и матросы, шатаясь от сна и усталости, один за другим стали вылезать из шалаша.
На этот раз завтрак, если так можно было назвать горячее месиво из конского щавеля и борщевника[123], сваренное в чайнике, прошёл особенно быстро. Беглецы снова поднялись на ноги и торопливо зашагали дальше, решив продолжать путь уже не по компасу через горы, а найти речку, текущую к западу, и, идя вниз по течению её, выйти к морскому побережью. Речку такую скоро нашли, но от этого путь беглецов не сделался легче. Местами горный поток нёсся в таких узких каменных расщелинах и с такой бешеной скоростью, что беглецы могли пробираться вдоль него лишь с превеликой опасностью, местами по узким карнизам, ежеминутно рискуя сорваться и упасть со страшной высоты в стремнину. Местами не было и такой дороги, и тогда путникам приходилось в поисках её переходить с берега на берег вброд, держась за кушаки и упираясь в дно реки шестами, чтобы не быть сбитыми с ног и унесёнными водой.
По дороге попадались пустые хижины, в которых летом, очевидно, жили дровосеки и угольщики. Беглецы обшаривали хижины в надежде найти что-нибудь съестное. Но съедобного ничего здесь не было. Зато нашли старый топор, второе ржавое долото да две деревянные лакированные чашки. Все эти вещи взяли с собой. В одной из хижин беглецы ночевали. Хотя здесь тоже было холодно, всё же над головой была крыша – и потому спалось спокойнее.
Наутро, продолжая путь, беглецы увидели другую хижину, из которой шёл дым. Опасаясь попадаться людям на глаза, Василий Михайлович решил подняться в гору и идти склоном. День был такой ясный, что, находясь на одной стороне широкого ущелья, беглецы видели собаку, бегущую по тропинке на другой стороне.
– Где собаки, там и люди, – сказал Василий Михайлович и велел всем растянуться цепочкой и пробираться согнувшись, под прикрытием кустов и камней.
Предосторожность оказалась не лишней. Неожиданно показался конный отряд, двигавшийся прямо на беглецов. Они поспешили ползком спуститься в лощину и залечь в кусты. А конные японские солдаты проехали мимо, либо не заметив их вовсе, либо до поры до времени не желая замечать.
За свой испуг беглецы были вознаграждены неожиданной наживой. Макаров, провалившийся в топком русле маленького ручейка, вытаскивая ногу из грязи, обнаружил в тине несколько мелких, отвратительного вида, но очень жирных животных.
– Что оно такое? А ну, гляньте-ка, Василий Михайлович, – обратился он к Головнину, показывая на ладони свою находку.
– По-моему, это какой-то рачок, – сказал Головнин.
– А может, водяной жук? – предположил Хлебников.
– Какой же он жирный, глядите, ребята! – продолжал Макаров.
– Спробуй, – предложил Шкаев.
– Дюже вкусно… – похвалил Макаров, отправив найденную диковинку в рот. – Пробуйте, ребята!
И все стали рыться в иле и ловить рачков. И тут, впервые за всё время, беглецы наелись досыта, хотя пищей им служили живые, отвратительные рачки.
Подкрепившись таким образом, они уже бодрее продолжали свой путь и с наступлением ночи вышли к морскому берегу. Хотя здесь было куда опаснее, чем в безлюдных горах, и скорее можно было попасться на глаза страже, сердца беглецов трепетали от радости. Они долго сидели на берегу и слушали шум морского прибоя, который ласкал ухо моряков, вдыхали запах моря, пахнущего водорослями, смотрели в морскую даль, словно надеясь увидеть очертания далёких родных берегов.
По расчётам Головнина, они находились в двадцати пяти верстах от города Матсмая.
В течение этой ночи беглецы прошли несколько погружённых в сон селений, настолько бедных, что в них даже не было слышно собак. Видели на берегу несколько никем не охраняемых лодок, которыми легко было овладеть, но судёнышки эти были слишком малы для предстоящего длительного путешествия. Перед рассветом беглецы оказались на высокой, почти лишённой растительности горе и, чтобы как-нибудь укрыться, наломали в разных местах прутьев, воткнули их в землю и спрятались за этим прикрытием.
Когда рассвело, беглецы увидели по другую сторону оврага дорогу, по которой двигались люди с лошадьми, навьюченными дровами. Воздух и здесь был так прозрачен, что и на столь большом расстоянии можно было различить не только лица людей, но и узнать знакомого человека, если бы таковой попался.
И на этот раз никто из японцев не заметил беглецов.
Спустившись в глубокую лощину, окружённую со всех сторон горами, они развели огонь, чтобы обсушиться и погреться, так как день выдался холодный и ветреный. Потом набрали черемши, дягиля, борщевника, сварили эту травяную смесь и нехотя поели.
Все мечтали хоть о горсточке зацвётших варёных бобов или риса, но жалкие остатки их берегли для морского перехода. Жажда так сильно мучила беглецов, что они не
