с них сняли шапки, чего никогда раньше не делали. Затем их ввели в зал, куда вскоре доставили и Мура с Алексеем, поставив их отдельно от беглецов.
Как обычно, стали собираться и занимать свои места губернаторские чиновники, даже и теперь делавшие вид, что они не замечают стоящих перед ними связанных верёвками людей. Затем, приветствуемый низкими поклонами чиновников, вошёл и сам буньиос Аррао-Тодзимано-ками. Он по-прежнему был весел и не показывал ни малейших признаков негодования или даже простого неудовольствия при виде беглецов, что немало удивило их самих.
Заняв своё место, Аррао-Тодзимано-ками, сохраняя свой обычный усиленно-ласковый вид, обратился к ним через Кумаджеро со следующим вопросом:
– Пусть капитан Хаварин скажет теперь, какие причины заставили его и его соотечественников тайно уйти из места их заключения.
– Прежде ответа, – начал Головнин, – я должен известить вас, что поступку сему я один виновен, принудив других, против их воли, со мною уйти, а приказания моего они опасались ослушаться. Потому я прошу лишить меня жизни, если то японскому правительству нужно, а товарищам моим не чинить никакого вреда.
На это буньиос отвечал с прежним ласковым видом:
– Ежели японцам нужно будет лишить вас жизни, то они сделают это и без вашей просьбы, капитан Хаварин, а ежели нет, то сколько бы вы ни просили, они всё-таки вас не тронут. – Затем он повторил свой вопрос тихим, вкрадчивым голосом: – Зачем же капитан Хаварин ушёл? Пусть он скажет.
– Затем, – отвечал Василий Михайлович, – что мы не видели ни малейших признаков к нашему освобождению.
Такой же вопрос буньиос задал по очереди всем беглецам. На это они отвечали, что ушли из заключения по приказанию своего капитана, так как не вправе были его ослушаться. Мур, громко засмеявшись, сказал:
– А почему же я не ушёл? В Европе пленные никогда из заключения не уходят. – Вслед за этим он обратился к матросам со следующими словами: – Откройте всю правду, как перед богом! Не скрывайте ничего. Знайте, что я уже всё рассказал японцам. Что надлежит до меня, то я выражал желание уйти вместе с вами лишь притворно. Я во всём положился на милость японского государя. Ежели он повелит отпустить меня в Европу, то я уеду, а ежели нет, то буду почитать себя довольным и в Японии.
Василий Михайлович и матросы посмотрели на Мура с нескрываемым презрением. Затем Головнин сказал гневно, почти не глядя на Мура:
– Советуя матросам всё говорить, как перед богом, вы сами, однакож, мало думаете о боге. Стыдитесь, мичман Мур! Вы пока ещё не лишены звания офицера императорского Российского военного флота.
Буньиос, всё время не сводивший глаз со стоявших перед ним связанных беглецов, щурясь и словно прислушиваясь к своим собственным словам, снова обратился к Василию Михайловичу:
– Если бы вы были японцы и ушли из-под караула, то последствия были бы для вас весьма дурны. Но вы – иностранцы, не знающие наших законов. Однако я не могу ручаться, как ваш поступок будет принят правительством в Эддо.
На этом допрос окончился, и пленников повели к общей городской тюрьме, которая находилась довольно далеко от замка.
День разгулялся. Косые лучи заходящего солнца бросали от деревьев длинные тени. Стояла ласковая тишина. В садах с омытых дождём яблонь ещё падали прозрачные капли воды. В воздухе плавал густой запах бальзамических тополей, что росли вдоль улицы. В такой вечер было особенно тягостно идти в тюрьму.
Но Василий Михайлович с твёрдостью и необыкновенной страстностью неожиданно обратился к Хлебникову:
– А знаете, Андрей Ильич, во мне всё ж таки живёт надежда, что в конце концов мы освободимся и возвратимся в Россию. Вот увидите!
На это Хлебников, вовсе не ощущавший в себе в эту минуту дара предвидения, вздохнув, ответил:
– Дай-то бог…
– Да, да! – горячо продолжал Василий Михайлович. – Верьте мне. Вы видите, как они мягко обошлись с нами. Не думайте, что это проистекает от их доброты. Они боятся нас. Не нас, конечно, семерых связанных верёвками пленников, – они боятся силы Российской державы. Они верят, что в Охотске стоят наши корабли, что наша эскадра может прийти и наказать их! Так пусть же, пусть дрожат и боятся! Мне сие доставляет радость!
И впервые за время бегства он улыбнулся.
Глава 20
Предательство Мура
Тюрьма, в которую теперь привели беглецов, представляла собою такой же самый сарай, обнесённый двойным частоколом, как и оксио. Только вместо двух клетушек здесь их было четыре. Тюремный надзиратель, он же и палач, Казиски развязал и самолично обыскал всех беглецов, заставив их раздеться до рубашки. Затем он запер Василия Михайловича в самую малую клетку, наиболее тёмную, а Хлебникова – в другую, находящуюся рядом, немного просторнее и светлее первой. В третьей клетке, рядом с Хлебниковым, помещался какой-то японец. А в четвёртую, самую просторную, он посадил матросов.
Клетки стояли так близко одна от другой, что узники могли переговариваться между собой. Они этим воспользовались немедленно. Первым вступил в разговор сосед Хлебникова, японец. Он нашёл нужным сообщить, что через несколько дней его выпустят, – Василий Михайлович и Хлебников уже немного говорили и достаточно понимали по-японски.
Разговорившись, японец угостил Хлебникова большим куском солёной рыбы, передав его через решётку клетки. Хлебников тотчас же поделился этим лакомством с Василием Михайловичем: оба после десятидневного голодания ещё никак не могли наесться.
Снова наступила тюремная ночь. Какая это была тюремная ночь по счёту, и сколько их предстояло ещё впереди?
Эта мысль могла бы лишить сна и покоя всякого. Но русские узники были так измучены и истощены десятидневными скитаниями по горам Матсмая, что сразу уснули прямо на полу, застланном цыновками, ибо скамеек здесь не было.
Теперь пленников содержали строго, кормили плохо – всё больше похлёбками из морской капусты и дикой зелени. Однако неприятнее всего было другое: сосед-японец, который угощал Хлебникова солёной рыбой, оказался воришкой, присуждённым к ста ударам палками.
Наказание он получал «в рассрочку». Его выводили во двор, палач Казиски начинал его бить, и пленники должны были слушать глухие удары бамбуковой палки и истошные крики избиваемого.
После экзекуции вора приводили в тюрьму, и здесь тюремщики плевали ему на спину и растирали слюну ладонями, думая, что после этого раны заживут быстрее. А когда спина подживала, его снова выводили во двор и снова давали ему двадцать пять палок.
Моряки боялись, как бы и их, по японским законам, не приговорили к этому позорному наказанию. Матросы просили Василия Михайловича поговорить о том с Тёске.
– Это вас, русских, не касается, – отвечал Тёске. – По
