спрашивают.
Рикорд махнул на них рукой, раздосадованный неудачей.
Наконец на «Диане» и «Зотике» всё было готово для военных действий. Но ветер не позволял ближе подойти к берегу, что было необходимо для быстрой высадки людей.
Собрав офицеров обоих кораблей, Рикорд объяснил им свой план.
– Моё намерение, – сказал он, – сделать ложную атаку, держась под парусами, дабы с точностью удостовериться, сколько у них в крепости пушек. А на другой день, под вечер, мы начнём настоящие действия на шпрингах[126] и будем палить калёными ядрами всю ночь. Перед светом же высадим десант с пушками под моей командой.
Отдав последнее распоряжение, Рикорд велел Тишке очинить несколько перьев и, на случай своей смерти в предстоящем бою, сел писать рапорты: один – министру, другой – начальнику Охотского порта капитану Миницкому, который с самого корпуса был товарищем его и Головнина.
Едва он взял перо в руки, в каюту вбежал Рудаков.
– Пётр Иванович, – сказал он, – к заливу идёт большое японское судно!
Рикорд схватил шляпу и быстро поднялся на палубу. Действительно, к бухте приближалось большое японское судно.
Рикорд приказал сигналом вызвать к себе командира «Зотика».
Через несколько минут Филатов уже подходил на шлюпке к «Диане».
– Никандр Иванович, – сказал ему Рикорд, – посадите на взятую у японцев байдару двадцать два человека и захватите этого японца. Может быть, на сей раз дело обернётся лучше прежнего. Но, повторяю, примите меры, дабы избежать пролития крови. Я главнейше вменяю себе в обязанность завладеть тем судном для того лишь, дабы окончательно выведать у японцев об участи наших друзей.
– Но ведь Леонзаймо… – начал Филатов и замолчал.
– Да, да, – сказал Рикорд. – Но знаете, в душе моей царит в рассуждение сего великое сомнение, хотя и сам не ведаю, откуда это. Мне этот Леонзаймо не нравится.
Филатов начал спешно отбирать людей для байдары.
К нему подбежал Тишка и стал проситься:
– Никандра Иванович, возьмите меня с собою, – горит у меня сердце против японцев.
– Ежели позволит Пётр Иванович, возьму с охотой, – отвечал Филатов.
– Возьмите, возьмите, – сказал Рикорд, – он мне уже надоел, того и гляди, вплавь удерёт на берег.
– Тогда садись! – скомандовал Филатов.
И Тишка стремительно бросился в шлюпку, боясь, чтобы Пётр Иванович не передумал.
Байдара с матросами быстро приближалась к японскому судну. Подошли уже на расстояние ружейного выстрела. Филатов приказал дать для острастки ружейный залп по такелажу судна. Затем русские сошлись с японцами борт о борт, сцепились крючьями и кинулись на абордаж.
Японцев было более раза в три, чем русских. Но от страха и неожиданности многие из них попрыгали за борт. Остальные же в одну минуту были связаны.
Особенную ретивость при этом проявил Тишка, первым бросившийся вязать штурмана японского судна. Но когда тот назвал себя, Филатов приказал его немедленно освободить, что Тишка исполнил с превеликой неохотой.
– Тут ещё баба есть ихняя, – проворчал он. – Может, и её нельзя вязать?
– Какая баба? Где ты её видел? – спросил Филатов.
– В штурманской каюте затаилась. Могу притащить, только прикажите.
Женщина, о которой говорил Тишка, оказалась женой штурмана, который был в то же время и хозяином этого судна. Филатов приказал команде женщину не трогать.
Хозяин захваченного судна был доставлен на «Диану» и предстал перед Рикордом. Это был уже немолодой, почтенного вида японец, с умным, обвеянным морскими ветрами лицом.
Переступив порог капитанской каюты, он опустился на колени и молча замер в этой позе с опущенной головой. Такое проявление покорности смягчило Рикорда. Он усадил японца рядом с собой.
– Кто вы и откуда идёте? – спросил он по-японски, так как знал уже немало слов на этом языке.
Японец заговорил тихим голосом, дополняя слова жестами. Его зовут Такатаи-Кахи, он родом из Осаки. Ведя торговлю, ходит как штурман на собственных судах на Итуруп и Матсмай. Сейчас идёт на Итуруп.
Затем, как бы между прочим, добавил:
– Когда мои люди, испугавшись русских, стали бросаться в воду, то некоторые из них утонули.
Рикорду было весьма огорчительно услышать об этом. Он объяснил своему пленнику, для чего русские суда пришли к Кунаширу, и даже дал прочитать письмо, писанное Леонзаймо начальнику острова.
Такатаи-Кахи, прочитав письмо, вдруг сказал:
– Капитан Хаварин в городе Матсмае…
И на пальцах показал, что всех русских там семь человек.
– Так они живы! – воскликнул Рикорд. – Слава провидению!
Радость и волнение его были столь велики, что пленный японец при виде этого ещё долго кивал головой, подтверждая свои слова.
Рикорд тотчас же отдал приказ освободить связанных японцев и отменил все приготовления к бою.
Матросы собирались кучками, обсуждая радостную весть. Сам Рикорд то присаживался к столу, чтобы занести в свой журнал обуревавшие его мысли, то вскакивал и в волнении шагал по каюте, вновь и вновь обдумывая счастливое известие, которое он получил так случайно.
На следующий день Рикорд мог уж более спокойно подумать о дальнейших действиях.
Лукавый страбиагу Отахи-Коски, столь подло обманувший русских, в переговоры вступать не желал, требуя на то особых уполномочий от капитана «Дианы» и соответствующих заявлений со стороны высших российских властей. В Нагасаки Рикорд идти не мог, не будучи на то уполномочен от своего правительства. О судьбе пленников ему было уже известно. А этого он больше всего желал.
Больше на Кунашире делать было нечего. Рикорд решил идти в Охотск, чтобы в следующем году снова возвратиться к этим берегам, но уже запасшись соответствующими полномочиями, и начать переговоры об освобождении пленников.
Все офицеры «Дианы» и «Зотика» на военном совете согласились с тем, что как это ни печально, но другого выхода нет.
Такатаи-Кахи, оказавшегося не только хорошим штурманом, но и человеком богатым, владевшим многими судами и хорошо известным в Японии, Рикорд решил взять с собой, дабы потом использовать его в сношениях с японцами.
Жену же Такатаи-Кахи, одарив алым сукном и серебряной чашей, Рикорд отпустил на берег, оказав ей все признаки уважения.
Прощанье японца со своей женою было очень спокойным и показалось странным для русских людей. Японцы лишь поклонились друг другу, и муж не поцеловал жены, хотя мог полагать, что расстаётся с нею навеки. И жена не заплакала.
Затем Такатаи-Кахи, проводив взором шлюпку, увозившую его жену на берег, обратился к Рикорду. В голосе его не было заметно даже простого волнения.
– Хорошо, я поеду с тобою, капитан русского императорского корабля, – сказал он. – Я только прошу, чтобы ты не отдалял меня от себя и впредь, чтобы и впредь мы жили в одной каюте.
На это Рикорд ответил полным согласием.
Рикорду пришлось взять с собою не одного Такатаи-Кахи:
