Я столько лет строил стены вокруг своего сердца, что забыл, что внутри есть что-то, что стоит защищать. Я выживал, а не жил. Существовал в мире теней и насилия, убежденный, что это все, чего я заслуживаю.
Потом в мою жизнь вернулась Хоуп, как сила природы, и все изменилось.
— Ты сегодня такой тихий, — замечает она, нежно сжимая мою руку.
— Просто думаю.
— О чем?
Я задумываюсь, наблюдая, как Кин гонится за морской птицей, которая осмелилась приземлиться у кромки воды.
— О том, насколько это отличается от того, где я думал, что буду.
Она не давит, просто ждет. Она знает, когда мне нужно время, чтобы найти слова.
— До тебя, до Кина... я не жил. Я просто проживал дни, занимался делами, поддерживал работу Синдиката. Я думал, что этого достаточно. Я думал, что для такого, как я, это все, что нужно.
Признаться стало легче, чем раньше. Хоуп научила меня, что уязвимость — это не то же самое, что слабость, и что самое сильное, что может сделать мужчина, — это признать, когда его спасли.
— Я никогда не позволял себе представить это, — продолжаю я, свободно рукой нежно поглаживая спину Алисы, которая слегка шевелится во сне. — Семья. Дом, в котором царит мир, а не просто еще одна крепость. Дети, которые бегут ко мне, когда я прихожу домой.
— Ты всегда этого заслуживал, — тихо говорит она. — Тебе просто нужен был кто-то, кто показал бы тебе, как это принять.
— Нет, — качаю я головой. — Мне нужно было, чтобы ты показала мне, что я этого достоин.
Кин возвращается к нам, бегом, с карманами, набитыми сокровищами.
— Мама, папа, можно сегодня вечером разжечь костер на пляже? Дядя Ярик сказал, что научит меня жарить маршмеллоу по-русски.
Хоуп смеется.
— А как по-русски?
— С водкой! — гордо объявляет Кин, но, увидев наши выражения лиц, тут же отступает. — Может, он имел в виду водку для детей.
— Лучше бы так и было, — ворчу я, взъерошивая ему волосы. — Но да, мы можем разжечь костер.
Продолжая прогулку, я думаю о Ярике и Динаре, которые, вероятно, спорят в главном доме, какой фильм посмотреть, деля бутылку вина, оставленную Романом. Они для меня как родные — люди, которые поддерживали меня в самые мрачные годы и помогли мне стать человеком, достойным любви Хоуп.
— Солнце почти зашло, — замечает Хоуп, кивая в сторону горизонта, где оранжевый цвет переходит в темно-пурпурный.
— Кин, пора возвращаться, — зову я.
— Еще пять минут?
— Сейчас, дружок. Алисе нужно купаться, а кто-то обещал дяде Ярику помочь с костром.
Он подбегает к нам, его энергия кажется безграничной, несмотря на целый день плавания и исследований. Когда мы поворачиваемся к дому, Алиса просыпается с тихим криком, ее глаза мигают, глядя на меня в момент замешательства, прежде чем успокоиться, узнав мое лицо.
— Вот моя прекрасная девочка, — шепчу я, поправляя ее положение, чтобы она могла видеть окружающий мир.
Хоуп подходит ближе, обнимая меня за талию.
— Она уже обожает тебя.
— Она идеальна, — говорю я и полностью верю в это. — Они оба идеальны.
На обратном пути меня поражает, насколько естественным это стало. Ребенок у меня на груди, смех моего сына, тепло моей жены рядом со мной. Вещи, которые когда-то казались невозможными, теперь стали центром моего мира.
Каждый выбор, каждый вздох, каждое движение проходит через один вопрос: что лучше для моей семьи? Не для Синдиката, не для бизнеса, даже не для моих соратников. Моя семья всегда на первом месте.
Это не значит, что я стал мягче. Мужчины, которые работают на меня, по-прежнему боятся меня, когда это необходимо. Наши враги по-прежнему на собственном опыте узнают, что перечить нам имеет свои последствия. Но теперь эта острота, эта способность к насилию служит более высокой цели. Она защищает что-то ценное, а не существует просто для себя.
— Время купать детей, — объявляет Хоуп, когда мы выходим на террасу. — Кин, ты весь в песке с головы до ног.
— Папа может помочь? — спрашивает Кин, уже направляясь к душу на открытом воздухе, который мы установили именно для этой цели.
— Конечно, — говорю я, осторожно перекладывая Алису в ожидающие руки Хоуп. — Но сначала кто-то должен смыть весь этот песок.
Пока я помогаю Кину смыть песок с его волос и кожи, я мельком вижу Хоуп через стеклянные двери, устраивающуюся в удобном кресле в нашей спальне, чтобы покормить Алису. Свет лампы отражается в ее темных волосах, пока она тихо напевает колыбельную, которую ей пела ее мама.
— Папа? — Голос Кина возвращает меня в настоящее. — Почему ты улыбаешься?
— Я улыбаюсь, потому что я счастлив. Потому что ты, твоя мама и сестра делаете меня очень, очень счастливым, — говорю я. — А теперь давай переоденем тебя в пижаму, пока дядя Ярик не пришел искать своего помощника по жарке зефира.
Через час было съедено слишком много зефира, и оба ребенка были чистые и готовы ко сну. Кин заснул на полпути своей обычной просьбы «еще одну сказку», а Алиса была накормлена и довольна в своей кроватке, с маленькими кулачками, сжатыми рядом с ее спокойным лицом.
Хоуп выходит из ванной в ночной рубашке, развевающейся на вечернем ветерке, дующем из открытых дверей террасы. Ее волосы распущены по плечам, и она смотрит на меня так, что у меня сразу учащается пульс.
— Ярик и Динара устроились играть в шахматы и выпить еще бутылку вина, — говорит она, приближаясь ко мне с нарочитой грацией. — Что-то про турнир, который может продлиться до рассвета.
— Правда? — спрашиваю я, беря ее за руки, когда она останавливается передо мной.
— М-м-м. А это значит, что у нас есть весь вечер для себя. — Она подходит ближе, прижимая ладони к моей груди, и я чувствую ее тепло через тонкую ткань моей рубашки. — Я хочу показать своему мужу, как я благодарна ему за этот идеальный день. За эту идеальную жизнь, которую он мне подарил.
Она поднимает руки, чтобы обхватить мое лицо, ее большие пальцы скользят по моим скулам.
— Ты дал мне все. Безопасность, любовь, семью, дом. Ты заставил меня поверить, что я заслуживаю счастья.
— Ты заслуживаешь, angel moy, — говорю я ей честно. — Ты заслуживаешь всего.
Она поднимается на носки, чтобы поцеловать меня, медленно и глубоко, и я чувствую на ее губах вкус обещаний. Обещаний растить наших детей вместе, стареть в этом раю, который мы создали в опасном мире.
Я притягиваю ее ближе, зная, что каждый жестокий выбор, который я сделал, каждый шрам, который я ношу, стоил того, если это привело меня к
