Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

Опершись рукой о холодное крыло, я почти одним прыжком обогнул красную «Огненную птицу».

Сегодня лестничные марши пяти этажей дались мне особенно тяжело. Когда я добрался до своей квартиры, то сердце у меня стучало, словно мотор моего тщедушного «опеля» на высокогорном перевале. Сотни крошечных крючков раздирали мне грудь. А ведь сегодня я даже не притрагивался к сигаретам. Может, я задохнулся от волнения, ибо был почти уверен, что за машиной меня ждет пригнувшийся, напружинившийся Гуэр. В глаза мне блеснула лишь затейливая позолоченная монограмма и выгравированная группа крови «О+» на дверце машины. Никого поблизости не было. Значит, я свихнулся.

Я прислонился горячим лбом к дверному косяку и глубоко вздохнул. В нос мне ударил смешанный запах старой масляной краски, пыли и мастики. У меня защекотало в горле, однако я жадно втягивал в себя воздух. Я так пыхтел, будто просовывал слона в замочную скважину. Открыв дверь, я устало проковылял в квартиру. Здесь было по крайней мере тепло.

Габор мертв. Мои фотографии исчезли из его машины. Я так устал, что мне начали мерещиться призраки. Надо позвонить Эйч–Ару или доктору Цукору, адвокату Габора. Надо, необходимо…

Но сначала мне надо в туалет. То ли из–за того, что я озяб, то ли из–за выпитого вчера, но мочевой пузырь меня беспокоил.

Войдя, я ничего не заметил.

Встав перед унитазом, я нащупал закоченевшими пальцами молнию, расстегнул ее — и тут вдруг осознал, что только что увидел… Я так вздрогнул, что даже обрызгал крышку.

Я боялся повернуть голову, боясь удостовериться в том, что увидел сразу же, едва вошел в ванную, но чему сперва не придал значения.

Пропали фотографии!

Исчезли четыре оставшихся снимка мертвого Кавизеля, которые я повесил сушиться над ванной.

Их не было. Не было.

Я стоял в ванной и пялился на белый кафель. Вчера после ухода Габора я выловил из ванны четыре снимка, отпечатанные с разной выдержкой, и повесил их на шнуре, прикрепив бельевыми защепками, — способ, конечно, не очень профессиональный, но я слишком устал, чтобы включать сушилку.

А вот теперь фотографии на шнуре не висели, воры забрали даже защепки.

Я стоял остолбенев, стоял и пялился, пока глаза мои не начали слезиться. Тогда кафель на стене расплылся и превратился в мутное белое пятно. У такой же стены лежал и покойник…

Пленка! У меня украли фотографии. Но успели ли воры найти негативы за то время, пока я отсутствовал дома? Я бросился в спальню.

Вчера я, скорее случайно, чем нарочно, сунул негативы в телефонную книгу, когда разговаривал с Идой.

Вот они! Лежат целехонькие среди голубых страниц с телефонными номерами различных учреждений. Ха–ха! Не достались они вам, проклятые ищейки! Есть у меня на руках еще козырь, и уж при случае я им козырну.

Тут я снова вздрогнул. Раз они искали и нашли фотографии, значит, им нужна и пленка! Где они сейчас? Может, еще в квартире? Здесь, под кроватью? Наверняка Гуэр стоял внизу на стреме, чтобы предупредить, когда я вернусь. Но в подъезде я никого не встретил. Следовательно, те типы, что украли фотографии, еще находятся где–то в доме.

Теперь я перепугался еще сильнее, чем в ванной.

Спрятаться в маленькой квартире довольно трудно, тут не так уж много для этого мест. Я затаил дыхание и прислушался. Было ужасно тихо. Приглушенный уличный шум субботнего утра доносился далеким отголоском через оконные щели. Потом заворковали два голубя. Где–то в доме зажурчала вода. В самой квартире — ни звука. Меня бил озноб.

Ни вздоха, ни скрипа половицы. Я почувствовал, как по моему телу щекотно сползают холодные капли пота, прежде чем впитаться в пижаму. Очень медленно я наклонился и заглянул под кровать. Ничего, только свалявшаяся хлопьями пыль. Я выпрямился. Двумя скачками выпрыгнул к входной двери и закрыл ее на засов. С храбростью отчаяния я прошел мимо спальни в гостиную, где на марокканском курительном столике еще стояли две рюмки. Никого!

Кухня тоже была пуста, как и балкон.

Тьфу, черт. Опять напрасные страхи, трусишка. В квартире никого нет. Может, незваные гости прошли на чердак, а когда я закрыл за собой дверь, сразу убежали?

Сначала надо позвонить Эйч–Ару и вызвать его сюда. С негативами мне нельзя делать из дома ни шагу. Меня вообще пугала одна лишь мысль о том, что нужно снова выходить из этого теплого, уютного, хоть и душного жилья, за продуктами. Слава богу, чай у меня еще есть, его хватит дня на три. Чашка горячего крепкого чаю с ромом — вот что мне сейчас нужно.

Я швырнул куртку на спинку кухонного стула и поставил чайник на плиту. В термосе оставался не допитый вчера утром, холодный, пахнущий чем–то горьким кофе. Я выплеснул его в мойку и открыл кран.

Взрывом меня чуть не сбило с ног.

Инстинктивно зажмурившись, я заслонился рукой, но успел разглядеть язык пламени, взметнувшийся из газовой колонки. Пламя опалило мне волосы и кусочек кожи на кисти руки, поэтому в кухне запахло не только газом, но и паленым мясом.

Я стоял будто вкопанный, прижавшись спиной к буфету. Потихоньку я опустил руку и сразу почувствовал боль. К счастью, передняя стенка колонки удержалась; ее страшно погнуло и покорежило, но она не ударила мне в лицо. Эмаль на стенке потрескалась, местами облупилась. Над колонкой на побеленном потолке чернело жуткое пятно сажи.

Тихое шипение струящегося газа вывело меня из оцепенения. Я бросился к газовому счетчику и повернул рычажок. И тут на меня напал такой колотун, что я едва удержался на ногах.

Это не было случайностью!

Странная авария, в которой погиб Габор, а теперь взрыв!

Меня тоже хотели убрать!

Меня собирались убить. Мне намеревались заткнуть рот. За мной охотились! Вот до чего довело твое любопытство, Мартин Фогель, теперь речь шла о твоей жизни и смерти. Ты вздумал дразнить великана, вот он тебя и раздавит. Ведь тебя могли сейчас размазать по стенке, как назойливую муху. Боже мой, что же мне делать?

Перед самым Фриком, где кончалась автострада, моросящий дождь перешел в сильную метель. Тяжелые серые облака нависли над вершинами Бёцберга, предвещая, что поездка будет трудной.

Даже в местах, не засыпанных снегом, сцепление колес моего «опеля» с асфальтом было плохим, а теперь на скользкой автостраде под сильными порывами ветра стало почти невозможно удерживать машину. Обычно я не люблю езду в таких условиях и предпочитаю поезд, но теперь я был даже рад необходимости целиком сосредоточиться на управлении. Мне приходилось изо всех сил вглядываться через рой хлопьев в асфальтовое полотно, зато можно было ни о чем не думать.

Я ругал себя за то, что не переоделся и даже не захватил свежее белье, но после взрыва я сломя голову выскочил из квартиры, взяв с собой только ключи от машины и негативы.

У меня была единственная мысль — прочь отсюда, куда угодно, лишь бы прочь.

На развилке автострады за Праттельном я наконец определил свою цель — Цюрих. Там я надеялся найти пристанище у своего бывшего однокашника, с которым семь с половиной лет делил анатомически–эргономически никуда не годную парту.

Этому однокашнику Буки я даже не позвонил. Правда, мы сговаривались увидеться в один из карнавальных дней, только тогда он еще не знал, сможет ли отпроситься с работы в госпитале. Как все бывшие базельцы, Буки и его жена Ирена питали ностальгические чувства к живописным уголкам и мощенным булыжником улочкам старого города, этой провонявшей химической метрополии, и, уж конечно, их особенно тянуло туда именно в те три карнавальных дня, когда там сходили с ума базельцы, и без того считающиеся в стране чудаковатыми. Ведь Буки провел в Базеле детство и молодые годы, здесь, в кантональном госпитале, он познакомился со шведкой Иреной, врачом–физиотерапевтом, потому, куда бы ни заносила Буки судьба врача–ассистента, переезжавшего с места на место, как того требовали этапы профессиональной карьеры, его так всегда тянуло в родной город.

«100», «80» — большие указатели ограничения скорости, отчетливые даже в такую метель, возвещали о приближающемся конце скоростного участка автострады, которую никак не могли здесь продолжить из–за тянувшегося уже многие годы ожесточенного конфликта между федеральными властями, общинами и защитниками окружающей среды. Можно подумать, будто в этой бесконечно разросшейся от Базеля до Цюриха деревне осталось что–либо, что еще можно было бы спасти или погубить… Стандартная архитектура охочих до высоких прибылей строительных фирм давно уже превратила эти места в эдакий швейцарско–провинциальный Лос–Анджелес со стерильными палисадничками вместо огромных пальм, известных по немым кинофильмам.

Впереди — резкий правый поворот; я знал, что тут будет слишком рискованна даже скорость, разрешенная знаком «60». Поэтому я загодя переключился на третью скорость, из–за чего довольно плотно прижавшийся ко мне сзади «БМВ» бешено засигналил фарами. Идиот! Можешь разбить себе башку, я все равно сбавлю скорость на этом предательски поблескивающем повороте. Хотя всерьез я не думал, что подручные Феша что–либо сделали с моей машиной (ведь «опель» стоял на набережной Рейна, довольно далеко от моего дома), но… береженого и бог бережет.