Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

Нордбрюкке. Тут пришлось свернуть вправо из «просеки», пробитой через жилые массивы городскими транспортниками, явно питавшими симпатии к строительным фирмам. Два года назад, когда Буки и Ирена, собираясь выезжать из живописных старых районов Берна, отчаянно пытались найти в центре Цюриха уютную квартиру в хорошем старом доме, они убедились, что медикам, состоящим на государственной службе, это просто не по карману; квартиры в старой части Цюриха и в районе Цюрихберга по средствам только частнопрактикующим врачам с весьма высокими доходами. Поэтому Буки и Ирена были вынуждены снять квартиру в одном из домов, построенных в начале двадцатых годов, отремонтированных с небольшими затратами и с еще меньшим вкусом, где даже за дешевый и плохо натянутый нейлоновый палас квартиросъемщик выкладывает по сотне франков в месяц.

При том жилищном кризисе, который царит в Цюрихе, домохозяевам не нужно стесняться с арендной платой. Единственное, на что им действительно понадобилось потратиться, это на тройные рамы, которые и впрямь необходимы, поскольку дом стоит неподалеку от основной трассы, соединяющей центр с цюрихским районом Клотен, где ни днем, ни ночью не умолкает шум и грохот уличного движения. Правда, отсюда было удобно добираться до кантонального госпиталя, из–за чего и шум, и квартплата делались не то чтобы неощутимыми, но по крайней мере терпимыми.

Буки и Ирены дома не было.

Найдя место для «опеля» в узкой боковой улочке, я, дрожа от нетерпения, позвонил во входную дверь, однако дверь не открылась. Молчало переговорное устройство, за которое нужно платить ежемесячно еще не меньше полусотни с немалым трудом заработанных франков.

А было начало шестого. Может, они, как большинство других цюрихцев, работающих в будние дни, занимались сейчас раскупкой супермаркетов? Нет, те закрываются в четыре часа. Или они пошли в гости к коллегам? Надо было позвонить, предупредить о приезде.

Мелкий, но частый дождик холодил мне лицо, покалывал кожу, когда я, задрав голову, оглядывал ярко–желтый фасад (за его окраску берут еще по лишней тридцатке в месяц), надеясь заметить какие–либо признаки жизни за окнами третьего этажа. Но ни света на кухне, ни отодвинутой шторы. Слепо и пусто смотрели на меня окна, в них отражалось лишь затянутое тучами зимнее небо.

Я покрутил головой. С тех пор как я приехал сюда, в переулок, где я поставил «опель», не свернула ни одна машина. Кажется, я действительно скрылся от своих преследователей. Но что же делать? Стоять здесь, под дождем, перед громоздким алюминиевым почтовым ящиком, и ждать, пока вернутся мои друзья? Я порылся в карманах в поисках клочка бумаги для записки. В нескольких сотнях метров вверх по улице, у трамвайной остановки, был ресторан; неоновые буквы его рекламы просвечивали сквозь пелену дождя. Там я хотел обождать и погреться.

В моем портмоне не оказалось ни клочка бумаги, да и писать мне было нечем. Может, не стоило бежать из Базеля вот так, сломя голову?!

Я вернулся к «опелю», пошарил в ящичке для перчаток. Водительские права, пустой очешник, пробка от шампанского, которое мы распивали летом с Идой на берегу Рейна, когда праздновали ее день рождения… Полдюжины магнитофонных кассет, карта автомобильных дорог Швейцарии, билет за проезд на пароме по маршруту Ливорно — Бастия — все это в куче выцветших оберток от глюкозы, выпавших из целлофанового пакета. Да, здесь надо было прибраться! В самом низу обнаружился огрызок красного карандаша. Грифель у него затупился, но для двух–трех коротких фраз еще сгодится. Не хватало только бумаги. Я нерешительно повертел в руке потрепанный билет стоимостью в 35 тысяч лир; нет, им пожертвовать мне не хотелось. Тот паром увез нас с Идой на две счастливые недели. В маленьком пансионе на берегу острова плохо работал душ, вода растекалась по каменному полу до самой кровати. Мы шлепали в пляжных сандалетах по луже, а хозяйка не переводила нас в другую комнату, зато вознаграждала нас такими блюдами, как scallopine alia marsala, жареные scampi, polio all'diavolo [Эскалопы под марсалой; омары, куры с чесночной подливой (итал.).] и если бы мы столько не плавали и не занимались любовью, вернулись бы в Швейцарию весьма потолстевшими.

Проклятье! Голоден я был в обоих смыслах. В ресторане у трамвайной остановки наверняка есть венский шницель с жареной картошкой или жареная колбаса с картофельным пюре. Может, там даже обслуживает этакая официанточка в немодной, зато соблазнительной мини–юбке. Но сначала надо известить Буки. Негативы! Верно. На обороте конверта найдется место для пары строчек.

«Я в «Короне». Приходи скорее! Мартин», — написал я тупым красным карандашом.

В семь вечера Буки все еще не пришел. Я тем временем поужинал — тут подавали отличный панированный шницель с салатом — и имел достаточно времени разглядеть официантку. Она была симпатичной толстухой с пышным бюстом, который в ресторанном интерьере напоминал фаршированную телячью грудинку. Она уже принесла мне три кружки пива, затем я перешел на шнапс и кофе. Меня уже больше не знобило, наоборот — мне было уже жарко из–за длинных пижамных штанов, а может, от шнапса.

Впервые за несколько дней я чувствовал себя превосходно. В носу не свербело, горло не болело, в груди не давило. И это несмотря на то, что в ресторане было жутко накурено.

Тут собралось довольно много народу. За несколькими столами ужинали — солидные порции с больших, блестящих жиром серебряных блюд; за другими столами играли в ясс; трое–четверо мужчин сидели, закрывшись газетами, и лишь время от времени протягивали руку к бокалу красного вина или пива. Можно было подумать, что ты в деревне, если бы снаружи не доносился нескончаемый шум проносящихся машин и лязг тормозящего трамвая.

В мои почти тридцать лет я был тут одним из самых молодых, к тому же чувствовал себя чужаком среди людей, говорящих на цюрихском диалекте. Чужаком, но не отщепенцем, ибо, похоже, официантка с рубенсовским бюстом ко мне благоволила, так как она одарила меня широкой улыбкой, ставя на вязаную скатерть уже третью чашку кофе. Седой итальянец за соседним столиком также посмотрел на меня вполне дружелюбно, когда я захлопал в ладоши, присоединяясь к поздравлениям человека, который выиграл двадцать франков на игровом автомате. В третьей чашке кофе чувствовалась изрядная доза шнапса, во всяком случае, от нее исходил алкогольный дух.

Один из картежников поблизости, громко прикрикивая, трижды шлепнул о стол карту за картой, торжествуя победу.

Боже мой, я мог бы просидеть здесь весь вечер, постепенно пьянея среди этой хмельной и дремотной духоты. Где же Буки? Неделю тому назад он делился со мною радужными мечтаниями о собственной практике и ни слова не обмолвился о том, что собирается куда–то уехать на выходные. Вот уж было бы глупо, если они именно сегодня вздумали поехать в Базель навестить родителей. Поднявшись со стула, я почувствовал, что основательно нагрузился. Я постарался взять себя в руки, чтобы дойти до телефона, не особенно шатаясь.

Ирена взяла трубку после второго гудка. Сперва она никак не могла понять, что я в Цюрихе, всего в каких–то трехстах метрах от их дома.

— А разве ты не видела записку в почтовом ящике?

— Какую записку?

Когда она волновалась, ее шведский акцент звучал отчетливей, и казалось, что ты слышишь реплики из бергмановского фильма.

— Рени, — с тех пор как я сидел свидетелем на церковной скамье во время ее венчания в Стуркиркане, в Стокгольме, я называл ее «Рени», — я вам оставил записку.

— А мы в почтовый ящик даже не заглянули. Значит, ты сейчас тут?

В эту субботу они оба работали, Ирена — в ортопедической клинике, а Буки — в отделении скорой помощи. Хорошо еще, что они вернулись с работы довольно рано, потому что не пошли ужинать в ресторан, а затем в кино, иначе мне пришлось бы сидеть в «Короне» до одури. Теперь же Ирена настойчиво приглашала меня к домашнему ужину, который она как раз готовила, однако Буки, отличавшийся здоровым аппетитом, не слишком расстроился из–за того, что я уже поел, теперь ему не надо будет делиться со мной свиным филе.

Я стоял на кухне, мешал Ирене мыть салат и не знал, с чего начать свой рассказ. Неожиданно я почувствовал неловкость из–за того, что так паникую. Буки не очень–то интересовался чужими проблемами, даже если речь шла о его лучшем друге школьных лет. Пока мы втроем толклись в тесной кухоньке, где разместились посудомойка и стиральная машина, увеличившие квартплату еще на сто пятьдесят франков, пока пили шерри в качестве аперитива, Буки с сияющими глазами повествовал мне о частной практике, которую ему собирается уступить один врач. Тому было лет пятьдесят, Буки навестил его два дня назад. О профессиональных проблемах разговор шел недолго, тот предприимчивый служитель медицины с гораздо большей охотой повел речь о финансовых аспектах своей работы. А они были таковы, что невольно задаешься вопросом, почему такие люди не отходят от дел уже в сорок лет. Ведь заработок их составляет полмиллиона в год, правда, без вычета налогов. Звучит это весьма соблазнительно, поэтому мне был вполне понятен жадный блеск в глазах моего друга, которого он не мог скрыть, хотя и убеждал меня в том, что ему отвратителен этот конвейерно–поточный метод медицинского обслуживания, когда за день пропускается в среднем шестьдесят пациентов. И все же для врача–ассистента с его четырьмя тысячами в месяц соблазн слишком велик, так что скоро и Буки причислится к тем, кто выписывает «сумакрин» от обычного насморка.