ГЛАВА 3
Школьный дом
В ближайшие дни после этого разговора я не раз видела из своих окон, как приходят к миссис Тодд ее клиентки, а так как сенокос уже кончался, то кроме соседок стали появляться еще и гости с дальних ферм — такой широкой известностью пользовалась миссис Тодд. Иногда это была нежная девушка, похожая на случайно уцелевшую среди лета белую анемону, — юное создание, на чьих щеках чахотка уже поставила свой печальный и яркий знак; но чаще моему взгляду представали дородные и закаленные в трудах сельские матроны, которые приходили обычно вдвоем и громкими, веселыми голосами подробно излагали миссис Тодд симптомы своих болезней, сочетая возможность получить полезный совет с удовольствием приятельской беседы. Из их замечаний можно было заключить, что они и сами имеют немалый врачебный опыт, и я начала понимать, в какой школе миссис Тодд усовершенствовала свое прирожденное дарование. Однако последнее слово в этих дискуссиях всегда оставалось за ней, и когда она под конец постановляла: «Возьмите горсть иссопа» — или какой-нибудь другой травки, смотря по обстоятельствам, — ее выслушивали в почтительном молчании. Однажды под вечер я долго прислушивалась к особенно оживленной и интимной беседе — не слышать было нельзя, разве что заткнуть ватой уши, — и я волей-неволей слушала, и смеялась, и снова слушала, а перо оставалось праздным у меня в руке; под конец, схватив шляпу и зажав под мышкой блокнот, я решительно бежала от искушения. Пройдя через наш душистый садик, я ступила на пыльную дорогу. Дорога круто поднималась в гору; я прошла немного, потом остановилась и оглянулась назад.
Был час прилива. Далеко внизу я видела широкий залив, кайму темных лесов и кучку белых деревянных домиков, жавшихся к пристани. Дом миссис Тодд стоял дальше всех от моря. Серые скалистые уступы берега во многих местах были покрыты дерном, и меж камней густо росла черемуха и шиповник. Отсюда мне видны были также уходящие в глубь суши более высокие склоны и разбросанные по ним фермы. На самом гребне холма, на который я поднималась, стояло маленькое белое здание школы, очень пострадавшее от дождя и ветра. Для моряков оно служило своего рода ориентиром, а с его порога открывался великолепный вид на море и побережье. Сейчас, во время летних каникул, школа была пуста; дверь оказалась незапертой, я вошла и долго глядела в одно из окон, выходивших на море. Потом, посидев немного в раздумье в тенистом уголке среди кустов черемухи, я спустилась обратно в деревню и, к великому веселью двух членов местного управления, родных братьев и неограниченных властителей надо всем Деннет-Лендингом, сняла у них школьный дом на все остальное время каникул с обязательством платить за это пятьдесят центов в неделю.
Такое желание уйти от людей может показаться эгоизмом с моей стороны, но уединенное положение этого дома представляло большие преимущества, и я с наслаждением проводила там день за днем; ничто мне не мешало; морской бриз влетал в узкие высокие окна и раскачивал взад и вперед наружные ставни. Я вешала шляпу и корзинку с завтраком на гвоздь у входа, словно школьница, но садилась за учительский стол, как будто в самом деле была облечена столь высокой властью и могла повелевать робкими рядами пустых парт. Иногда на пороге ни с того ни с сего появлялась овца и долго стояла, с праздным любопытством заглядывая в дверь. На закате солнца, чувствуя, что поработала на славу, я спускалась обратно в поселок, и на полугоре меня обычно встречал аромат — не трав из сада миссис Тодд, но ужина из ее кухни. В те вечера, когда в деревне затевалось какое-нибудь собрание или другое общественное дело, требующее участия миссис Тодд, мы с ней пили чай пораньше, — и она приветствовала мое появление с такой радостью, словно я вернулась после долгого отсутствия.
Раза два я под каким-то вымышленным предлогом оставалась дома, а миссис Тодд отправлялась в далекую экскурсию и возвращалась под вечер с полными руками и полным передником. Один раз это было в ту пору, когда поспевает для сбора мята, другой — когда зацвела дикая лобелия и стал распускаться девясил. А однажды миссис Тодд нанесла мне визит в школьном доме, побуждаемая, вернее всего, любопытством посмотреть, как я там тружусь; впрочем, сама она объясняла свое посещение тем, что нигде нет такой пышной дикой рябинки, как на школьном участке; оттого, что ее вытаптывают весной, она после растет особенно буйно, как бывает с людьми, у которых была трудная юность, — в зрелые годы они стараются наверстать упущенное.
ГЛАВА 4
У окна в школьном доме
В этот день я поздно пришла в школу, задержавшись на отпевании умершей соседки, о чьей роковой болезни я много слышала и чьи последние дни миссис Тодд и доктор тщетно пытались облегчить. Отпевание происходило в час дня, и теперь, в четверть третьего, я стояла у окна в школьном доме и смотрела, как по нижней дороге у самого моря движется похоронная процессия. Провожающие шли пешком, медленно и торжественно, и даже на этом расстоянии можно было почти всех узнать в лицо. Покойная миссис Бегг пользовалась большим уважением, и множество друзей пришли проводить ее в последний путь. Она выросла на одной из ближних ферм и в наши редкие с ней встречи всякий раз жаловалась мне на неудобства городской жизни — в Деннет-Лендинге люди, по ее мнению, жили чересчур скученно, да и к шуму моря она за все годы так и не смогла привыкнуть. Миссис Бегг трижды выходила замуж, и все трое ее мужей погибли в море; в доме у нее было полным-полно всяких вест-индских диковинок — раковин и кораллов, привезенных ее мужьями из дальних рейсов, которые они совершали на груженных лесом судах. Миссис Тодд рассказала мне всю историю покойной. Они были подругами еще с девичьих лет и, по собственному выражению миссис Тодд, «столько навидались горя, что уж все его наизусть выучили». Сейчас, стоя у окна, я без труда различила среди провожающих ее крупную, печально поникшую фигуру. Она шла в самом конце процессии, немного отстав от других, прижимая платок к глазам, и сердце мое преисполнилось сочувствия к ней, так как я знала, что скорбь ее непритворна.
Рядом с ней шел еще кто-то, единственный посторонний в этой тесной кучке родных и близких, и, присмотревшись, я узнала в нем старика, который давно уже составлял для меня загадку. Худой, с согбенными плечами, в длиннополом сюртуке, он шел, опираясь на трость, и его тонкая длинная фигура имела тот же «крен в подветренную сторону», что и согнутые ветром деревья на вершине холма.
Это был капитан Литлпейдж. Мне и раньше случалось его видеть — в запертых окнах его дома маячило порой за стеклом бледное старческое лицо, но ни разу я не видела его на улице, как сейчас. Когда же я принималась расспрашивать о нем миссис Тодд, та только с грустью покачивала головой, отвечала коротко, что теперь он уже не тот, что раньше, и таинственно умолкала, как будто и капитан принадлежал к числу столь ревниво оберегаемых ею профессиональных секретов, — вроде той травки, что росла в излюбленном улитками уголке сада и назначенье которой мне так и не удалось у нее выпытать, хоть и я подглядела однажды, как миссис Тодд собирала ее ночью при луне, словно то было некое волшебное зелье, а не просто лекарство, как, скажем, широкие блеклые листья бедренца.
