— Я сама об этом думала, — откликнулась я теперь уже с непритворным интересом. — Ведь правда, многое изменилось с тех пор, как перевелись в здешних местах старые шкиперы?
— Ну а как же! — воскликнул капитан, еще более оживляясь; его прежняя сдержанность исчезла, он обращался ко мне с трогательным доверием. — Возьмите хотя бы то, что шкипер обыкновенно много читал. Капитану не полагается фамильярничать с командой, поговорить, значит, не с кем, ну он от скуки и брался за книгу. Среди нас, старых шкиперов, были такие, что прямо доками стали по какой-нибудь части. Один изучал сельское хозяйство, другие медицину — у этих, правда, матросам тяжеленько приходилось; кто увлекался историей, а кто, как я, все время отдавал поэзии. А у одного был свой конек — пчелы и пчеловодство, и ежели встретится он с тобой в порту да затащит к себе на корабль, так уж тут только сиди да слушай, как он про пчел расписывает — какие они умные и как выгодно их разводить. Часами мог говорить. Первоклассный был моряк и корабль водил уже много лет — огромный барк, «Ньюкасл» по имени, так матросы этот «Ньюкасл» прозвали «Теттлов улей». А то был еще старый капитан Джеймсон, тот все соображал насчет Соломонова храма — каков, мол, он был с виду; даже сделал маленькую модель по тем размерам, что указаны в Священном писании, — ну вот как другие моряки делают маленькие кораблики и придумывают разные штуки с оснасткой и все такое. Нет, для наших мест мореходство — это очень важное дело. Теперь вот велосипеды завели, да ведь это так, баловство, меня даже досада берет: разве с велосипедом столько увидишь, как во время дальнего рейса? Нет, в прежние годы, если человек покидал дом, так для какой-нибудь цели, а когда возвращался, так уж и сидел дома и гордился тем, что у него есть родной угол. Не стало теперь людей с широким кругозором; всякая мелкота лезет вперед и норовит командовать; перевернули нас всех вверх ногами, и с каждым годом мы только назад откатываемся.
— Ну что вы, капитан Литлпейдж, — сказала я, стараясь его успокоить. — Авось не так уж плохо!
В школьном доме царила тишина, но снизу, от берега, доносился шум моря. В нем ясно был слышен тот странный говор набегающих волн, который возвещает о начале прилива. А под самым окном в зарослях шиповника пела-разливалась запоздалая малиновка, и сколько же радости, сколько неуемной страсти звенело в ее голоске!
ГЛАВА 6
Место ожидания
— А как дальше проходило это трудное плаванье на «Минерве»? — спросила я.
— С удовольствием вам расскажу, — ответил капитан Литлпейдж, забывая на миг свои огорчения. — Жаль, нету карты, а то я мог бы лучше объяснить. Нас мотало по морю то туда, то сюда, и все дальше относило на север по направлению к тем местам, которые мы, моряки, обычно называли Открытия Парри.[96] Под конец мы совсем сбились с пути и уже не могли сказать, где находимся. Вдобавок был густой туман. Тут-то и погибла моя «Минерва». Она наскочила на камни, а нам удалось добраться до берега, то есть тем из нас, кто еще оставался в живых. Когда она ударилась в первый раз, волненье было не очень сильное, поменьше, чем до тех пор, и матросы, вопреки моему приказанию, поспешили спустить баркас; набились в него чуть не все, и больше мы их не видели. Нашу шлюпку тоже перевернуло, но судовой плотник сумел удержаться на воде и мне помог, и под конец нас всех выбросило на необитаемый остров, то есть это я тогда думал, что он необитаем. Я совсем обессилел — слаб был после болезни, — лег и приготовился умирать. Но тот же плотник на другой день приметил в песке следы человека и собаки, пошел по следу вдоль берега и набрел на жилье. Это оказалась миссионерская станция — одна из тех, что содержат Моравские братья.[97] Они на станции сами очень бедствовали, да и делать миссионерам в этих местах, по правде сказать, было нечего — всего-то населения на острове было какая-нибудь горсточка эскимосов. Там мы и остались на время, и там я узнал о некоторых удивительных событиях.
Капитан поднял голову и испытующе посмотрел на меня. Я отметила невольно, что глаза у него уже не такие тусклые, как раньше, а темные и блестящие; в них светилось живое внимание, взгляд стал пронзительным и острым.
— В миссии нам сказали, что скоро должен прибыть пароход, который завозил им провизию, и пастор — добрейший человек, истинный христианин — не сомневался, что нам помогут вернуться на родину. Сам он ждал с этим пароходом приказа о закрытии миссии. Но все это было еще очень неопределенно, а пока что надо было как-то устраиваться. Мы с плотником рыбачили и вообще старались им помогать; у нас ведь не было других способов отблагодарить их за то, что они нас приютили. Сначала я жил у пастора, пока не поправился; но в доме было тесно, я чувствовал, что всем мешаю, и под первым благовидным предлогом перебрался к другому тамошнему обитателю, у которого была теплая хижина и достаточно места для двоих. Это был шотландец, старый моряк. Его очень уважали на станции; он в свое время оказал большую поддержку пастору, когда вышли какие-то неприятности с местным населением. Он попал сюда с одной из тех английских экспедиций, что пытались открыть Северный полюс, но и полюса не открыли, и назад не вернулись. Хижина, которую он себе построил, с виду была вроде собачьей конуры, но в ней было тепло, а это ведь главное; он натаскал туда кучу птичьих перьев и сделал себе мягкое ложе, а другое для меня. Так вот мы и жили на этом острове и дожидались парохода. Тоска была смертная; пароход все не шел, мы уж стали думать, что он потонул, и мою бедную «Минерву» совсем разбило о камни и раскидало обломки по всему берегу. Каждый день мы выходили на мыс и все смотрели, не покажется ли в море дымок; мы очень хорошо понимали — и я, и моя команда, — что людям на станции самим приходится туго и они делятся с нами последним. В Священном писании сказано: «Не единым хлебом жив будет человек», — ну и напрасно; надо бы написать «не единой рыбой»: посидели б на одной рыбке, как мы, так поняли бы, что хлеб — это царская пища. Старый Гаффет — это у которого я жил — первое время все молчал, как немой; мне даже чудно было, что это за человек, да и он, наверно, на меня дивился; потом, когда мы ближе познакомились, я узнал, что он еще больше перенес всяких бедствий, чем я, и так подорвал свое здоровье, что уже не надеялся долго прожить. Он находил некоторое облегчение в беседах с понимающим человеком; поэтому, когда шел дождь или дул такой ветер, что нельзя было высунуть нос наружу, мы с ним по целым дням сидели и разговаривали. Я тоже чувствовал себя неважно; когда нас выбросило на берег после крушения, я обо что-то ударился головой, и с тех пор меня временами мучили боли в затылке, да и вообще сила уж была не та; она и после ко мне не совсем вернулась.
