Анна закусила губу. От этих мыслей захлестывала горечь, она захлебывалась в слезах. Словно каленым железом ее жгла мысль, что отец пал от руки Филипа. Приведший ее сюда монах, тоже твердил об этом, призывая весь ад на голову барона Майсгрейва. Но этого не могло быть, ибо Фил обещал ей помочь отцу. Он не мог сделать этого, и в то же время сделал.
– О отец! – Анна заламывала руки. – Если твоя душа еще здесь, дай мне знак, что все это ложь! Не мучай меня, иначе всю оставшуюся жизнь я буду клясть себя за то, что вместо спасителя послала к тебе убийцу. Отец, пощади! Во мне его дитя, но я убью этого ребенка, семя человека, который погубил тебя!
Она билась грудью о камень стола, целовала мертвые руки отца, ничего не замечая вокруг, пока не застыла, глядя перед собой, не замечая течения времени.
За окном густо лил дождь, порой сверкали молнии. Потом все затихло, лишь слышалось постукивание капель в окно. Монах-травник давно ушел – Анна даже не слышала когда. Не обратила она внимания и когда тихонько скрипнула дверь, раздались легкие шаги, а потом кто-то осторожно тронул ее за плечо.
– Сеньора! Мадонна Анна! Ради Пресвятой Девы, помогите мне.
Анна медленно повернула голову. Лекарь ее отца, маленький, с всклокоченными черными волосами.
Он осекся, увидев ее распухшее лицо, мертвые глаза.
– Santa Dio! Донна, вы слышите меня? Вы меня узнаете?
Взгляд Анны стал осмысленнее.
– Синьор Маттео Клеричи?
Голос звучал хрипло, бесцветно.
– Si, si, мадонна! Вы вспомнили меня, la vi ringrazio[88]. О мадонна, ваше высочество, помогите мне!
Он весь дрожал и путал английскую речь с итальянской.
– Меня убьют, синьора, непременно убьют. Purtroppo! [89] Они казнят всех, а я неотлучно был при вашем батюшке. Они и меня поволокут на плаху. Замолвите за меня хоть словечко! Я просто лекарь, medico, мне дела нет, какая роза цветет в Англии. La prego di ajutarmi, donna Anna! [90]
Анна почти не слушала его, глядя на прекрасное, умиротворенное лицо отца.
– Что это за запах? – спросила она внезапно.
Лекарь застыл.
– Соsa? Odore? [91]
Он все еще дрожал, но уже был близок к тому, чтобы взять себя в руки.
– Это… Это бальзамирующий состав. Король Эдуардо… Простите, мадонна… но его величество хочет, чтобы тело синьора Рикардо выставили в Лондоне, в соборе Сан-Паоло. Он желает, чтобы все убедились в победе его величества и увидели мертвого Делателя Королей. Мне было поручено подготовить тело графа и забальзамировать его, ибо здешние монахи в этом не сведущи. Вы же знаете, как я был привязан к графу… Он был великий, величайший… Мадонна, вы заступитесь за меня?
Анна облизала запекшиеся губы.
– Боюсь, мой голос мало значит сейчас. Но успокойтесь. Если Эдуард дал вам это поручение и вы до сих пор не болтаетесь на суку, – вас не казнят.
Маттео Клеричи поднял брови и повел головой, словно ворот камзола стал ему тесен. Слова принцессы вселяли надежду, но не убедили его до конца.
– Синьор Маттео…
Голос принцессы прерывался.
– Он… Он умер от этой ужасной раны на животе?
Маттео удивленно взглянул на нее.
– Nо, синьора. Это не рана. Это шов, оставшийся после вскрытия. Видите ли, мне было необходимо…
И он, тотчас увлекшись, принялся объяснять, что следует проделать с телом, чтобы оно сохраняло свой вид и не подверглось разложению в течение нескольких дней. Неожиданно он запнулся, вглядевшись в посеревшее от горя лицо принцессы.
Какое-то время они молчали. Потом Анна спросила:
– Вы можете определить, какая из ран оказалась смертельной?
Лекарь взглянул на покрытое рубцами тело графа.
– Я не совсем уверен…
И все же он наклонился над телом, вновь стал осматривать раны, вспоминая, в каком состоянии принесли к нему графа Уорвика.
Наконец он выпрямился.
– Вот, синьора.
Он указал на черное отверстие между ключицами на горле Уорвика.
– Это точно. Стрела тяжелого арбалета прошла навылет, я помню. Остальные раны, хоть и существенные, не могли причинить смерть. Я… Что с вами, мадонна?
Глаза Анны расширились.
– Мне сказали, что отца зарубил сэр Майсгрейв!
– Si. То есть я тоже это слышал. Все это говорят. Но… Странно. Право же, странно… Выходит, Уорвик погиб вовсе не от меча.
Анна вдруг вскрикнула и, упав на колени, стала страстно молиться.
Лекарь не знал, что и подумать. Принцесса читала благодарственную молитву. Потом плечи ее поникли и она разрыдалась так горько, что итальянец сам прослезился. Он хотел было потихоньку удалиться, но Анна задержала его.
– Синьор Маттео, – попросила она, все еще всхлипывая. – Не могли бы вы проводить меня туда, где погребают воинов Йорка. Я хотела бы взглянуть на барона Майсгрейва.
Маттео всплеснул руками.
– Это невозможно, моя принцесса. Тело барона так и не удалось найти.
Анна отшатнулась, почти с ужасом глядя на него. Лекарь замялся.
– Люди Майсгрейва долго искали его… и люди короля тоже, ибо его величество приказал непременно найти его и похоронить с великими почестями. Но… Видите ли, тела многих воинов так изувечены и исковерканы, что нет никакой возможности их опознать. Многих поглотило болото. Так или иначе, но барона Майсгрейва не обнаружили…
Анна больше не плакала.
Немного погодя ее разыскала Дебора и проводила в отведенную принцессе келью, где переодела Анну в темные траурные одежды, усадила за стол и заставила немного поесть. Анна была молчалива и послушна, но еда вызвала у нее приступ тошноты. Когда же Дебора не на шутку испугалась, равнодушно сказала, что в этом нет ничего удивительного, потому что она беременна.
После грозы стремительно стемнело. Пришли монахи, чтобы пригласить принцессу в часовню, где должен был состояться молебен у тела ее отца. Уорвик теперь лежал на покрытом богатым сукном столе, с четырех углов которого горели толстые свечи в тяжелых медных подсвечниках. Вдоль стен стояли монахи. Служил епископ Илийский Джон Мортон. У гроба коленопреклоненно стояли все три брата Йорка – Эдуард, Джордж и Ричард. Они молились, но едва вошла принцесса, разом повернули головы. Эдуард смотрел на свою столь сильно изменившуюся отвергнутую невесту с нескрываемым удивлением, Джордж с откровенной враждебностью, в глазах Ричарда промелькнула усмешка. Анна опустилась на колени, сложила ладони:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
Уорвик, освещенный свечами, в зеленом, сверкающем золотом камзоле, со сложенными на груди руками, казался спокойным и величественным. Анна почувствовала, как в горле снова вспухает ком, но заставила себя сдержаться.
«Они не увидят моих слез! Отец, они не увидят меня слабой!»
