что может менять реальность? — уточнила я. — Или мы таки о твоей должности в рекламном агентстве говорим?
— Не о должности, — сказал он. — Могу доказать. Надо?
— Было бы не лишним, — сказала я.
— Пойди в прихожую и загляни под придверный коврик, — сказал он.
— Это какая-то шутка? Розыгрыш?
— Нет, — сказал он. — Это серьезный научный эксперимент.
— Ладно, — сказала я.
Я вышла в прихожую, двумя пальцами подцепила за край довольно пыльный коврик и заглянула под него. Как и следовало ожидать, ничего кроме пыли и какого-то мелкого мусора, под ним не было. И к самому коврику снизу тоже ничего не прилипло, я проверила.
— Там ничего нет, — сказала я, вернувшись в комнату.
— Ну да, — сказал Фил. Он схватил один из валявшихся на столе карандашей, подвинул к себе блокнот, и, закрыв его рукой от моего взгляда, принялся там что-то писать. Писал он, впрочем, совсем недолго. — Ты закрыла входную дверь?
— Не на замок, — сказала я. Всегда надо оставлять себе пути к отступлению.
— Но закрыла?
— Да.
— Дверь скрипит. Половицы тоже. Ты слышала, чтобы кто-то входил?
— Нет.
— Пойди и загляни под коврик еще раз.
Я пожала плечами, вышла в прихожую и повторила манипуляции с ковриком. На этом раз, кроме пыли и мелкого мусора, там лежала еще и десятка. Довольно потертая и не новая на вид, но, вне всякого сомнения, настоящая. По крайней мере, я ее от настоящей отличить не смогла.
Черт знает, откуда она там взялась.
Я вернулась в гостиную, держа банкноту в руках.
— Это? — спросила я.
— Это, — подтвердил Фил. — Ты же согласна с тем, что в квартире нет никого, кроме нас?
— Согласна, — сказала я. — Как ты это сделал?
— Это особая криэйторская магия, — сказал он.
— А если точнее?
Он развернул блокнот ко мне и дал мне прочитать, что там было написано. А написано там было следующее: «Под придверным ковриком, среди клубов пыли и мелкого мусора, лежала одинокая и слегка вытертая десятка. Черт знает, откуда она там взялась.»
Глава 42
— Интересный фокус, — сказала я.
— Это не фокус, — сказал Фил. — Фокусы — это когда обманывают. Когда тебя заставляют поверить во что-то, чего не было, увидеть то, чего не было. А то, что ты видела, произошло на самом деле.
— Можешь повторить?
— Могу. Но с этим же ковриком — не раньше, чем через пару дней.
— Почему так?
— Существуют ограничения, — сказал Фил.
— А купюра хоть настоящая?
— Да.
— И откуда она взялась?
— Я ее написал.
— А как насчет того, чтобы увеличить номинал? — поинтересовалась я. — Сотку написать сможешь?
— Смогу, но писать придется значительно больше, — сказал Фил. — Чем масштабнее изменение текущей реальности, тем убедительнее должно быть обоснование. Появление десятки можно никак не приписывать, десяток полно, достаточно просто сказать: «черт знает, откуда она там взялась», с соткой такой номер уже не прокатит. То есть, написать-то я напишу, но деньги от этого не появятся. Чтобы они возникли, уже нужно придумать какую-то историю, и не просто историю, а такую, какую текущая реальность сочтет достаточно достоверной для воплощения.
— То есть, найти чемодан, в котором лежит пара миллионов, тебе не светит?
— Это сложный вопрос, — вздохнул Фил. — Теоретически такое возможно, но история, которую придется прописывать, может занять пару томов.
— В любом случае, это того стоит, — сказала я. — Даже если бы ты был настоящим писателем, таких денег за двухтомник тебе никто не заплатит. Для этого надо быть очень известным и популярным писателем. Или случайно угадать массовый запрос.
— Даже если написать пару томов, нет никаких гарантий, что оно сработает, — сказал Фил. — К тому же, миллионов долларов не так уж много, как десяток, и вряд ли где-то валяется неучтенный. Такая масштабная история не останется незамеченной и привлечет к себе внимание ТАКС или кого-то, ему подобных, и тогда за мной пришлют тебя. Или кого-то, тебе подобного. Не то, чтобы меня обычный оперативник не смог ликвидировать, но теневые ребята предпочитают перестраховываться.
— Выходит, ты бедный? — уточнила я. — Потому что боишься написать себе настоящее состояние?
— Мне хватает, — сказал он.
— И когда ты обнаружил в себе эти способности?
— Через пару месяцев после того, как попал в ваш мир, — сказал он.
— Ланс не говорил, что ты не отсюда.
— О тебе он вообще ничего не говорил.
— И как ты сюда попал?
— После трагического несчастного случая в своем мире.
— Грузовик?
— Почти, — сказал он. — Поезд в метро.
— Почти классика. А это точно был несчастный случай? — спросила я.
— Подозреваю, что нет, но, как ты понимаешь, у меня нет возможности искать доказательства, — сказал Фил. — Был час пик, много народа, я стоял в первой линии, слушал музыку… Меня толкнули в спину, когда поезд уже выезжал из тоннеля, и я понятия не имею, случайность это была или чей-то злой умысел.
— Ты вставал на учет в БРПП?
— Конечно, — сказал он. — Мне даже платили пособие. Пару месяцев. Потом они решили, что я достаточно ассимилировался, выдали мне документы и отправили в свободное плавание.
— Как давно это было?
— Больше десяти лет назад.
— Они знают?
— Конечно же, нет.
И то верно, Бюро Регистрации Пришельцев из Параллельных миров наверняка поделилось бы информацией с ТАКС, что наверняка помешало бы Филу так свободно разгуливать по Городу. И живет он сейчас, скорее всего, не по тем документам, что ему в БРПП выдали, но этот момент уточнять я не стала.
Пришельцы из другого мира — явление довольно редкое, но не уникальное, раз для их регистрации целое бюро создали. Изредка их ведет какой-то сюжет, и тогда лучше не становиться у них на пути, но чаще всего — это обычные люди, без всяких экстраординарных способностей, которые ассимилируются в наше общество, и ты их ничем от обычного эмигранта не отличишь.
Впрочем, кому я это рассказываю…
У Фила способности таки были, но ему повезло, и проявились они уже после того, как он закончил свое общение с бюрократами из БРПП. Иначе бы они ему спокойной жизни не дали.
— В своем мире ты был писателем? — поинтересовалась я.
— Нет, — сказал он. — Копирайтером, блогером, изредка — журналистом, в основном, вне основного штата. Конечно, я хотел писать книги, но мне казалось, что я для этого слишком молод. Опыта там жизненного не хватает, все такое. Ерунду клепать не хотелось, и я все ждал, пока у меня появится идея, о которой нужно будет поведать миру. Вот, дождался.
— Мне жаль, — сказала я.
— Мне сначала тоже было жаль, — сказал он. — А потом я решил, что буду воспринимать это все,
