Разговоры о том, что поэты уходят, а стихи их остаются — мало утешают. Настоящего поэта никто не сможет заменить на земле. Песню, которую не допел Николай Рубцов, никто уже не споет. Он унес свои песни с собой. Холодный и безмолвный лежит он с остановившимися песнями в земле, в непостижимой от нас дали.
Сердца наши болят и сочатся слезами.
Поэт не нажил и не оставил после себя никакого имущества. В столе его были стихи…»
[Виктор Астафьев].
Много лет спустя у меня возникла возможность в разговоре с Виктором Астафьевым вернуться к теме Николая Рубцова.
— Все-таки, Виктор Петрович, вы давно обещали разговор о поэзии Рубцова. Да и просто почитать его стихи…
— Ну и задачи ты ставишь. Не соскучишься…
— Уже двадцать лет нет с нами Рубцова. Кстати, и Сергею (один из участников нашей беседы, по профессии актер и режиссер. — Ю. Р.), задумавшему литкомпозицию по его стихам, могут оказаться полезными ваши суждения.
— Мне как-то позвонили, и просят написать о Николае хоть пару страниц…
— Вы уже писали на эту тему…
— Нет, не писал.
— Вы же как-то присылали мне небольшой текст.
— А… забыл уже об этом. Ты, Сережа, знаешь, книжка была в Вологде. В ней и Мария Семеновна участвовала. Целый том воспоминаний. Книжке уж лет семь, наверное…
— Я готовлю моноспектакль от лица Николая Рубцова, — поясняет свои планы Сергей. — Он, как понимаю, закрытый человек был…
— Это смотря к кому, как и когда… — возражает Астафьев. Потом начинает вспоминать: — Он часто говорил мне о своем замысле написать поэму о своей маме. Это мечта каждого человека, рано потерявшего мать, написать об этой утрате нечто проникновенное. Но для большинства подобное намерение кончается одним только желанием. И Николай тоже вот не успел написал. Он мне говорил: «Знаешь, как хочу это сделать? Изобразить последнюю встречу. Она стоит на крыльце, прощаемся. Крыльцо завалено слоем пушистого снега. А потом ее следы теряются вдали… Вот весь материал, которым хочу воспользоваться».
Я говорю: «Коля, тебе этого впечатления вполне достаточно. Пожалуйста, напиши, как вот сейчас рассказывал…» Время приходит, он снова с тоской говорит о своем поэтическом замысле. Мучило его это воспоминание крепко.
— Это очень важно, у меня в спектакле тема матери — основная, — говорит Сергей, затем начинает читать:
Вот он и кончился, покой.Сметая снег, завыла вьюга,Завыли волки за рекой,Во мраке луга.
Сижу среди своих стихов,Бумаг и хлама,А где-то есть во мгле снеговМогила мамы.
Там поле, небо и стога,Хочу туда — о, километры!Меня ведь свалят с ног снега,Сведут с ума ночные ветры.
Но я смогу, но я смогуПо доброй волеПробить дорогу сквозь пургуВ зверином поле!
Кто там стучит?Уйдите прочь!Я завтра жду гостей заветных…А может, мама?Может, ночь, —Ночные ветры?..
Сергей с тревогой смотрит на Виктора Петровича. Тот отвечает, не церемонясь:
— Очень плохо ты читаешь Рубцова! Зачем акценты? Ты играешь, а он не играл. Ты интимничаешь, а он, наоборот, кричал. Но не крича. У него получалось завораживающе.
— Он — не актер. У меня обращение ко всем людям, к залу…
Виктор Петрович не слушает аргументов. Погрузился в воспоминание.
— Как он выбрасывал из себя: «Я буду скакать!..» Особенное нечто звучало, получалось проникновенно, удивительно.
А «Поезд», любимое свое стихотворение, как читал! «Поезд мчался (пауза) с грохотом (пауза) и воем…» Читал, как ребеночек, будто ошибаясь в ритме… Он интонационно поднимал… Ему страшно за этот поезд… Оптимизм финала возникает из восторженного удивления тем, что в поезде столько народа. Вроде сама вагонная толкотня, суета обеспечивает мажорный аккорд финала: «И какое (!) может быть крушенье, если столько в поезде народу…» То есть из человеческого живого переплетения возникает не давка и неуверенность, а тепло, восторг, утверждение жизни.
— Смотря в какой ситуации, — вставляет Сергей.
— Я говорю про конкретное стихотворение, причем по тексту с довольно тревожным содержанием. А он его подавал восторженно, утвердительно.
И какое (!) может быть крушенье,Если столько (!) в поезде народу!
Коля это со счастливыми, сияющими глазами читал, он радовался движению своего поезда. И пел так же. У него голосишка не хватало… Он его подпитывал пафосом. Ребячливым, но поэтическим. И это не плакатный нажим.
Если на рыбалке накатывало, он нам и на берегу читал. Эх, слишком все живо во мне, потому трудно воспринимать интерпретацию. Песни вот на его строки не получаются вовсе.
Его орать не надо и шептать нельзя. Сам Коля покричать любил, но как-то у него ладно, поэтично выходило…
Как начинаете его «играть», поэзия свою глубину теряет. Она ведь и так очень наивная в основе своей. Вся идет из стыка его характера, глубочайшего дитя-философа, рано познавшего страдания… и жуткого хулигана, грубияна, даже хама, можно и так, увы, сказать. Вот на стыке этих полюсов — ищи, улавливай.
— Значит, он кричал на весь вагон по поводу…
— Это не крик вовсе, не то, что вы понимаете под криком. Это какое-то восторженное восклицание от удивления перед окружающим миром, перед тем, что вот сочинился стишок. Реакция дитя, понимаешь? Мне не объяснить буквально, но какое это было счастье — его самого слушать.
— Я слышал его, — бросает Сергей.
— Ты слышал, наверное, запись, которую он сделал в пьяном виде. Это совсем не то.
— Разные записи слышал. Но это не важно. Я более скажу: поэты и писатели свои произведения хреново читают.
— Что ты?! Лучше всех читают.
— Неправда это…
— Чудак! Поверь моему сорокалетнему опыту. Вася Белов, не четко зачастую выговаривающий слова, читает свое лучше самого лучшего артиста. Всегда! И я, грешный, знаю про себя, что лучше меня мое никто не прочитает. Мария тебе моя подтвердит: лучше меня мои тексты никто не читает… И повторяю еще — Вася Белов, не выговаривающий пол-алфавита русского… себя читает прекрасно. Но еще Вася лучше всех читает «Осенние этюды» Коли Рубцова. Это одно из любимых у него стихотворений. При всем Васином бормотании это производило ошеломляющее и подлинно художественное впечатление.
— А часто такое чтение случалось? — вступаю в разговор, чтобы смягчить полемику между Виктором Петровичем и Сергеем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
