Вольно, куражливо, удобно живется преступнику средь такого добросердечного народа, и давно ему так в России живется».
Есть в произведении Астафьева и другие эпизоды, в которых проявляется необъяснимая, ничем не оправданная жестокость. Среди них — драка Сошнина на лестничной площадке с тремя распустившимися мерзавцами. Леонид, даже став инвалидом, смог за себя постоять, наказал шпану, может быть, единственным понятным для негодяев способом — «испортил» их хари. Око за око, зуб за зуб.
После драки Сошнин «стал мыть руки под краном и ровно бы задремал над раковиной. Чувство усталой, безысходной тоски навалилось на него — с ним всегда так, с детства: при обиде, несправедливости, после вспышки ярости, душевного потрясения, не боль, не возмущение, а пронзительная, все подавляющая тоска овладевала им. Все же по природе своей он мямля, да еще бабами воспитанный. Ему бы не в милиции трудиться, а, как матери и тетке, в конторе сидеть, квитанции подшивать и накладные выписывать, если уж в милиции, то на месте дяди Паши — территорию мести.
А кто рожден для милиции, для воинского дела? Не будь зла в миру и людей, его производящих, ни те, ни другие не понадобились бы. Веки вечные вся милиция, полиция, таможенники и прочая, прочая существуют человеческим недоразумением. По здравому разуму уже давно на земле не должно быть ни оружия, ни военных людей, ни насилия. Наличие их уже просто опасно для жизни, лишено всякого здравого смысла. А между тем чудовищное оружие достигло катастрофического количества, и военная людь во всем мире не убывает, а прибывает, но ведь предназначение и тех, что надели военную форму, военный мундир, было, как и у всех людей, — рожать, пахать, сеять, жать, создавать. Однако выродок ворует, убивает, мухлюет, и против зла поворачивается сила, которую доброй тоже не назовешь, потому как добрая сила — только созидающая, творящая. Та, что не сеет и не жнет, но тоже хлебушек жует, да еще и с маслом, да еще и преступников кормит, охраняет, чтоб их не украли, да еще и книжечки пишет, — давно потеряла право называться силой созидательной, как и культура, ее обслуживающая. Сколько книг, фильмов, пьес о преступниках, о борьбе с преступностью, о гулящих бабах и мужиках, злачных местах, тюрьмах, каторгах, дерзких побегах, ловких убийствах…».
Впрочем, эти размышления Сошнина порождают только вопросы, на которые писатель не дает ответов.
Леониду противостоят не только преступники, но и равнодушные, потерявшие себя люди. Таковы редакторша из издательства Октябрина Сыроквасова и утратившая человеческий облик бомжиха Урна. При этом каждая из них по-своему заглушила в себе женское начало. Что с того, что Октябрина от разных заезжих творческих личностей прижила троих сыновей?! Она ими не интересуется, оправдывая себя тем, что буквально «горит» на работе, хотя, как мы узнаем из романа, к авторам относится пренебрежительно, не помогает, а всего лишь отчитывает и поучает их.
В этом образе Астафьев вылил всю свою нелюбовь к редакторско-цензорской деятельности, ставшей непреодолимой стеной для многих талантливых авторов. Невежественная Сыроквасова олицетворяет редакторскую армию, «потоптавшуюся» на рукописях Астафьева. Она убеждена, что, если человек — милиционер, он и писать должен на милицейские темы. В беседе с ней Леонид пытается что-то пояснить, рассказать о своем понимании человеческих проблем, времени, но у «знатока» литературного процесса — свой, примитивный взгляд на окружающую действительность, на то, что волнует Сошнина. Их отношения выходят за рамки «автор — редактор», приобретают более широкий смысл. В них мы видим форму проявления глубокого и неразрешимого конфликта между интеллигенцией и народом, их полного взаимонепонимания. Любая выстраданная в народе мысль не находит выхода, тонет в пустоте, окружающей людей типа Сыроквасовой. Рукопись Сошнина даже не читается. Она изначально, «по умолчанию», не интересует тех, кто, по роду своих занятий, обязан хотя бы отслеживать новые веяния в жизни, пульс времени. Здесь мы сталкиваемся с темой, сформулированной давно и лаконично классиком совсем иного жанра: страшно далеки они от народа.
Неблагополучие жизни кочует со страницы на страницу. И у самого Леонида судьба неустроенная: мы знаем, что от него ушла жена… А между тем человек он вроде бы хороший и надежный. Что же не устраивает молодую женщину, наверное, выходившую замуж по любви, заставляет бросить мужа, оставить дочь без отца? Может, Леониду стоит и впрямь прислушаться к совету тестя, который по-мужицки ясно выразился в адрес своей дочери и нерешительного зятя:
«Дошел до нас слух, вы опять с женою в разделе. Это нам большая досада. Как тут быть — ниче не придумаешь». Перед нами — немудреные размышления Маркела Тихоновича, простого и не очень-то образованного человека. Но высказывает он их для того, чтобы как бы случайно, ненароком предложить свой обдуманный, но, увы, не очень подходящий Сошнину рецепт: «Может, тебе ее, дочь мою бодливую, побить? Не до самой смерти — чтоб прочувствовала…»
Совет, конечно, не самый «педагогичный», но, возможно, умудренный жизнью, воспитанный на старых традициях человек лучше понимает, как разрешить конфликт. Бесплодные размышления на тему: «Кто прав, а кто виноват?» мало помогают в таких случаях. Может, подсказанный Маркелом Тихоновичем путь к примирению все же куда лучше холодной интеллигентской рассудочности, за которой кроется безволие и бездействие, ведущие к гибели семьи…
Конечно, в романе не один только Сошнин является носителем положительного начала. Писатель относится доброжелательно и к тетя Лине, и к тете Гране, и даже к бабке Тутышихе. Вызывает уважение писателя и целый ряд представителей сильного пола — люди старшего поколения, особенно те, кто побывал на войне, — Лавря-казак, дядя Паша, тот же Маркел Тихонович, а также милицейский начальник Сошнина — Алексей Демидович Ахлюстин. Но вот вопрос: определяют ли эти персонажи лицо Вейска, могут ли они влиять на окружающую их действительность? И насколько прав Ахлюстин в своей теории, по которой делит людей на две части — правонарушителей и законопослушных граждан. Взаимодействуя и вступая в столкновение, они, по его мнению, определяют судьбы каждого человека и мира в целом.
Концепция милиционера-философа, откровенно говоря, выглядит довольно мрачно. Впрочем, со временем мы убедились, что роман с его акцентом на темных сторонах бытия оказался вполне адекватным действительности и во многом предвосхитил то, что вскоре так выпукло проявилось в нашей жизни. Сейчас уже никто не сомневается, что граница, разделяющая современное общество на преступников и пострадавших, воров и обворованных, становится все более зримой. Герои Астафьева, погруженные, в силу своей профессиональной деятельности, в мир криминала, помогли только лучше рассмотреть то, что возникло раньше и скрывалось в прежние годы под покровом мнимого благополучия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
