— Теперь я понимаю, почему мужики в таких случаях напиваются до беспамятства… — пробормотала она. — Я бы сейчас и сама… — Марго покосилась на жужжащего машинками Лёвку, вздохнула и накапала себе валерьянки. — Ник, тебе?..
— Нет.
— Фу! Ну, дай бог, чтоб последняя! — и она опрокинула в себя вонючую жидкость, будто рюмку водки.
* * *
Яркий свет разбавился тьмой. И появились цвета. И пришла лютая, разрывающая боль, стиснула кольцами, спросила — что ты представляешь собой? Кто поможет тебе нынче? Ты — и маленький мирок, в котором ты сейчас мечешься, задыхаешься, стонешь. Ни единой души более. Ты — в обнажении своей сущности. Ты — как есть.
«Покажи, на что ты способна сама, без назойливой помощи! Сестренка!» — ледяным безучастным женским голосом потребовал мир.
Как со стороны Рената смотрела на свое тело. Ей было по-прежнему больно, все сжималось внутри, но при этом ею владело равнодушие. Эта оболочка — не она. Это что-то другое. Чужое. Безответственное. Весь спрос — с нее, настоящей. И вот она должна дать какой-то ответ, а в сознании все путается, мутится, меркнет.
Рената открыла глаза. Вокруг метались какие-то люди. Что они делают здесь? Что она делает здесь? Что за трубки воткнуты в ее руки, удерживаемые кем-то, чтобы она не выдернула иглы, неловко рванувшись. Ее распяли на этом столе. Никакая инквизиторская, даже самая изощренная и извращенная, пытка не сравнится с этой. В голове мелькнуло слово: «мама». Но и оно не смогло вырваться из окровавленного рта с искусанными губами. Мама умерла. Умерла точно так же. Мысль мелькнула молнией, и Рената застонала в отчаянии. Не поможет никто. Покажи, на что способна сама, только сама…
* * *
Влад огляделся. Наконец-то мост опустел.
Он подкатил к перилам чугунную крышку канализационного люка, быстро примотал к отверстию один конец веревки. Другим концом Ромальцев опутал себе правую ногу. Его немного трясло от нетерпения. Говорят, смерть — твоя последняя невеста… Может быть… Он испробовал ее поцелуй тогда, на дороге. Сколь же сладостным обещает стать настоящее соитие с нею!
Кажется, узел достаточно тугой…
Ну, все. Готово.
Влад выпрямился, крышку взял в руки, сел на перила. Хорошо, что он знает, где фарватер. К чему было столько готовиться, если упадешь на камни? Проще уж тогда было бы сигануть из окна многоэтажки…
Теперь ему стало легко. Нервная дрожь улеглась, словно он делал подобное сотни раз. Зачем суетиться, когда уверен в исходе свидания? Теперь она никуда не денется. Как миленькая пойдет под венец… Не так ли, старушка? Не так ли, желаннейшая из желанных?
Влад насмешливо поглядел в звездное небо и аккуратно перекинул ноги на другую сторону перил, чтобы встать на узенький карниз, обрывающийся в темноту.
Вот будет славно! Для всех он исчезнет. Как тот самый Маленький Принц у Экзюпери. И это будет его последний полет — полет к звездам, отражающимся на маслянисто-черной поверхности ночной реки…
И Ромальцев выпустил из рук тяжелую крышку. При желании он мог бы еще удержаться, схватиться за перекладину, за решетку ограждения, даже когда груз дернул его вниз. Но желания такого у Влада не возникло. Он решил всё — раз и навсегда.
Тело ухнуло в холодную жидкость. В ту же секунду она согрелась, стала липкой, вязкой, все вокруг залилось багровым светом, знакомым и в то же время непривычным. Забытым светом…
* * *
— Да будет сущность наша едина! — с возгласом радости от мрачной стены отделилась тень и скользнула к нему.
Полыхнувшие желтым глаза, гибкая темная фигура.
Он отшатнулся от нее. Светлый вихрь пронесся меж ними, похожий на огромного, могучего зверя. Коснувшись его, серебристый смерч растаял.
— Да будет так! — весело выкрикнул Инпу и одним прыжком одолел огромное расстояние: миллионы лет, миллионы миров — и всего один шаг.
Память растаяла. Сердце явилось. Все слилось воедино…
* * *
…стало нечем дышать. Он ощутил адскую, ни с чем не сравнимую боль, жжение, страх… Дернулся вверх, вперед… Тяжесть тянула его на дно, хотелось кричать, но крика не получалось.
Он отчаянно забился. «Кто я?!»
Свобода. Холод. Ужас. Одиночество.
— Кто я?! Где я?!
Звуки. Много звуков. Много красок, много света. И ужас. И жжение внутри…
— Кто я? Где я?! — надрывался он, но никто его не слышал.
«Сейчас будет лучше!» — шепнуло что-то в груди.
В тот же момент он оказался в объятиях чего-то мягкого, очень теплого, очень нежного, знакомо пахшего, родного. Оно очень любило его, с ним он был в безопасности. И действительно стало гораздо лучше.
Смутный, молчаливый образ, источающий любовь. Ласковое прикосновение к щеке. Это было, это уже было, и не раз. Но где? Когда?
Тяжесть навалилась на веки, и глаза, еще не научившиеся (уже разучившиеся?) сопротивляться дремоте, закрылись…
* * *
Он распутал узел. Вода рвалась в его легкие, и веревка развязалась в самый последний момент.
Несколько быстрых, сильных рывков вверх, к звездам, плавящимся за зыбкой прозрачной гранью…
Рождение — это выход, смерть — это вход.
Тринадцать идут дорогой жизни,
Тринадцать идут дорогой смерти,
Но и Тринадцать — те, что живы —
Уже умирали прежде,
Но вслед за тем родились вновь…
Он освободился от того, что может умереть…
Лао Цзы, чжан из «Дао дэ цзин»Он снова облекся в то, что может умереть. Но теперь — нескоро. Нескоро. Главное в жизни — Цель. Если есть она — даже дыхание горнила покажется легким теплым бризом.
Вода разошлась, и он сделал первый — жадный, затяжной — вздох. Он не забыл запах беды, не забыл запах счастья. Он помнил всё.
Забыв о боли в ноге, поплыл к берегу, встал на дно, скользя по илу, побрел по отмели…
Теперь ты — Владислав Ромальцев. Да будет так!
Влад вышел из реки, стянул футболку, отжал. Вылил воду из туфель. Встряхнулся, как встряхиваются звери. Даже ноющая боль в поврежденной ноге была теперь приятна.
Минут пять он смотрел в широкое величественное небо, наслаждаясь звездами, наслаждаясь пронизывающим тело ветром.
Перед ним расстилался Путь. Сколь длинен он будет? Это неведомо. Самое сложное — молчать на этом Пути. Молчать, даже когда говоришь вслух обычные слова. Слова не значат ничего. Лишь сердце не лжет, лишь душа — истинна. Таков закон, таково проклятье… Их проклятье.
