– За вас, дорогой хозяин, и чтобы этот рискованный рейс стал последним только в этом сезоне.
Видимо, Сетцер тоже умел слушать и слышать, и понял, что именно имеет в виду майор.
- Я тут имел беседу с мсье Дюкеттом, - улыбнувшись продолжил Корморан, - весьма интересную, прошу заметить.
- Вас сложно обвинить в приязни к нему, - заметил Сетцер, делая глоток шампанского.
- Мой шеф и его отец конкуренты, хотя и работали вместе над преодолением Марнийского кризиса. Однако Руфус Дюкетт не его отец – многие говорят, что он сильно изменился именно после роковых событий в урбе Марний.
- Вполне возможно, - согласно кивнул Сетцер, - ничего нельзя исключать. Прошу прощения, долг зовёт меня к другим гостям. Иначе кто-то может подумать, что у меня есть фавориты, а ведь на борту «Коммодора Дюваля» все равны.
Они вместе с Кормораном допили шампанское, поставили опустевшие бокалы на стол, и вежливо раскланялись. Расторопные слуги успели забрать бокалы и поставить чистые, чтобы тут же наполнить их, прежде чем мы отошли на десяток шагов.
Мы переговорили со всеми, кто мог быть нужным нам картёжником, и я вынужден был забраковать их всех. Двое оказались переодетыми аристократами, а таких вряд ли кто-то смог бы подрядить, чтобы раздеть шофёра виконта Корвдейла. Может быть, шутки ради, но эти двое оказались не слишком склонны шутить. Один даже открыто угрожал майору расправой, если тот откроет его личность и положение в обществе. Остальные же были не профессиональными игроками, а просто прожигателями жизни из нуворишей и деток богатых торговцев или промышленников. Им слишком легко доставались деньги, и они их совершенно не ценили, а потому готовы расстаться с астрономической для простого смертного суммой в двадцать пять тысяч гномьих кредитов без малейших сожалений. У них просто не было шансов на этом турнире.
Заинтересовал лишь один, но он точно не был нужным нам человеком. Профессиональный игрок родом из далёкой Руславии, потомок тамошних аристократов, вынужденный бежать после того, как бывшие восточные колонии Экуменической империи объявили о своём суверенитете. Он представился нам как граф Строганов вёл себя вальяжно, но вежливо. Корморан побеседовал с ним, сообщил, что раз уж сам знаменитый руславийский граф сядет играть, то ему за столом делать нечего, и мы откланялись. Да, граф был идеальной кандидатурой, вот только по описанию жучка картёжник, раздевший шофёра виконта Корвдейла был лет на десять моложе. Граф Строганов уже прочно переступил порог старости, на вид ему можно было дать около сорока.
- А ведь мы так и не нашли самого первого, - впервые за много часов высказался Чёрный змей.
- И перехватил нас тогда Дюкетт, - добавил Корморан.
Видимо, к сыну промышленного магната у майора были какие-то свои счёты. Впрочем, делиться с нами он не стал. Время близилось к полуночи, и люди покидали главный зал. Скоро откроются помещения для игры, и гости Сетцера Габбиани не хотели терять ни минуты, несмотря на весьма поздний час.
- Сегодня мы его уже не перехватим, - решил Корморан, - так что идёмте в нашу каюту. Подождём пару дней, на открытие турнира он точно явится.
Тут с ним было сложно поспорить. Играть сегодня майор не собирался, и мы отправились вслед за ним в нашу общую каюту.
Каюта наша состояла из двух комнат – побольше два нас с Чёрным змеем и поменьше, но получше обставленной – для Корморана. Между ними располагались уборная и душевая кабинка. Как предупредил ливрейный стюард, вода в душе забортная, но горячая. Впрочем, никто из нас ничего не имел против тёплой солёной воды. Мы по очереди вымылись и отправились в свои комнаты.
Майор заказал нам ужин в каюту, но ели уже отдельно. Он предпочёл не доводить эксцентричность образа до абсурда, и ужинать вместе с нами. Тем более что Корморан был нередким гостем на борту «Коммодора Дюваля», и прежде вряд ли вёл себя так панибратски с собственной охраной.
Мы с Чёрным змеем уселись за стол, он был откидным как в поезде и располагался между койками. Несмотря на приличные размеры, пароход всё же не мог позволить своим пассажирам такой роскоши как полноценная мебель в каютах. Мы вполне нормально поужинали и даже выпили вина, правда всего по стакану. Разливать хорошее, марочное Valtellina Superiore (именно это было написано на этикетке) в стаканы было настоящим кощунством, однако другой посуды нам не досталось. Убрав со стола и сложив грязную посуду и столовые приборы в ящик, мы вызвали стюарда, и тот забрал всё. Я уже было собирался завалиться спать, поднялся на ноги, чтобы снять плащ и пиджак, и оказался вплотную к Чёрному змею.
Тот повернулся ко мне лицом и глядя прямо в глаза выдал короткую фразу «Ла Ли Лу Ле Ло». Я так и сел, не успел даже плащ до конца расстегнуть. Чуть мимо кровати не промахнулся.
А всё потому, что я вспомнил всё. Всю мою жизнь от первых воспоминаний детства, до… Собственно говоря, до чего именно. До смерти? Я что умер? Как только попытался восстановить в памяти кое-какие события, они тут же смешивались в какую странную кашу, словно плёнку в киноаппарате закрутило и смяло в ком, и на экране мелькают отдельные как будто не связанные друг с другом кадры.
Я лёг на кровать не раздеваясь и не застилая её. В голове царила полная сумятица. Короткая фраза Чёрного змея пробудила не только память, но и мою личность, то что делает человека человеком по-настоящему. Теперь я знал своё имя, хотя и давно не пользовался им, кажется с самого конца войны. Я понял, кто я такой на самом деле. Хотел было сесть, заговорить с Чёрным змеем, но тут воспоминания захлестнули меня океанской волной, и я утонул в собственном прошлом.
***
Сначала были только расплывчатые пятна. В них нельзя было узнать ничего – отличить человека от предмета мебели я мог лишь по тому, что человек движется. И говорит.
- Он пришёл в себя, - эти слова я услышал первыми.
Судя по голосу это была молодая женщина, наверное, сестра милосердия – сиделка, присматривающая за мной. Я увидел как промелькнуло белое пятно, а следом хлопнула дверь. Только после этого понял, что по радио знаменитый Зигги Стардаст поёт нечто заунывное и тягучее, как крепкий кофе. Слов почти не слышал, громкость приёмника стояла на минимум, запомнилась только мелодия – протяжная и грустная, от которой хотелось разрыдаться,
