Я взял лист бумаги, испещренный формулами, и сжал в кулаке.
Роберт Скотт поднял на меня удивленный взгляд.
— Я еще вам не рассказал…
— Мне все ясно.
Я рывком поднял Скотта со стула. Его выпученные глаза наполнились ужасом.
— Вильям, что вы… Я ведь… Право же, не надо… Я только…
— Ты понимаешь, щенок, что ты сделал?
— Ничего такого… Просто мне поручили…
— А если бы тебе поручили рассчитать, как лучше всего убить свою мать? — прошептал я, прижимая Скотта к стене. У меня появилось дикое желание задушить его.
Скотт яростно затряс головой.
— Нет… нет… нет… — цедил он сквозь зубы.
— А помогать убивать миллионы других матерей — это хорошо?
На мгновение он вывернулся и, забившись в угол, закричал:
— Почему вы ко мне пристаете? Я только математик. Я решаю задачи, и все. Я не имею к бомбам никакого отношения. Я даже не знаю, что это такое!
Я с презрением посмотрел на это тщедушное существо, сплюнул и пошел наверх упаковывать чемоданы.
КОГДА ЗАДАЮТ ВОПРОСЫ
Эти ежегодные встречи мы называли “капустниками” в память о далеких призрачных временах, когда мы были студентами. Уже стоит на Ленинских горах шпилястый университет, и еще пятиэтажный ковчег физфака давно обжит новыми поколениями будущих Ломоносовых и Эйнштейнов, физики и лирики давно спорят в благоустроенном зале со звуконепроницаемыми стенками, а мы не можем забыть сводчатые подвальчики под старым клубом МГУ на улице Герцена. И каждый год мы собираемся здесь, смотрим друг на друга и ведем учет, кто есть, а кого уже нет. Здесь мы разговариваем про жизнь и про науку. Как и тогда, давным–давно…
Так было и на этот раз, но только разговор почему‑то не клеился. Никто не высказал ни одной интересной идеи, никто не возразил тому, что было высказано, и мы вдруг почувствовали, что последняя интересная встреча состоялась в прошлом году и что теперь мы можем только повторяться.
— Мы вступили в тот прекрасный возраст, когда идеи и взгляды наконец обрели законченную форму и законченное содержание, — с горькой иронией объявил Федя Егорьев, доктор наук, член–корреспондент академии.
— Веселенькая история, — заметил Вовка Мигай — директор одного “хитрого” института. — А что ты называешь законченным содержанием?
— Это когда к тому, что есть, уже ничего нельзя прибавить, — мрачно пояснил Федя. — Дальше начнется естественная убыль, а вот прибавления никакого. Интеллектуальная жизнь человека имеет ярко выраженный максимум. Где‑то в районе сорока пяти…
— Можешь не пояснять, знаем без твоих лекций. А вообще‑то, ребята, я просто не могу поверить в то, что уже не способен воспринять ничего нового, ни одной новой теории, ни одной новой науки. Просто ужас!
Леонид Самозванцев, кругленький маленький физик с уникальной манерой говорить быстро, проглатывая окончания и целые слова, вовсе не походил на сорокапятилетнего мужчину. При всяком удобном случае ему об этом напоминали.
— Тебе, Ляля, жутко повезло. Ты был болезненным ребенком с затяжным инфантилизмом. Ты еще можешь не только выдумать новую теорию пространства–времени, но даже выучить старую.
Все засмеялись, вспомнив, что Ляля, то бишь Леня, сдавал “относительность” четыре раза.
Самозванцев быстро отхлебнул из своей рюмки и улыбнулся.
— Не беспокойтесь, никаких новых теорий не будет.
— Это почему же? — спросил Мигай.
— Не то время и не то воспитание.
— Что‑то не понятно.
— Я не совсем правильно выразился, — начал пояснять Ляля. — Конечно, новые теории будут, но, так сказать, в плане уточнения старых теорий. Вроде как вычисление еще одного десятичного знака числа “пи” или прибавление к сумме еще одного члена бесконечной прогрессии. А чтобы создать что‑то совершенно новое — ни–ни…
Самозванцев сделал значительное ударение на слове “совершенно”…
Услышав, что у нас завязывается разговор, к нам начали подходить ребята с разных углов низенькой, но широкой комнаты.
— Тогда определи, что ты называешь “совершенно новой теорией”.
— Ну, например, электромагнитная теория света по отношению к эфирной теории.
— Ха–ха! — как бы очнувшись от дремоты, громыхнул Георгий Сычев. Он поднял алюминиевый костыль — грустный сувенир войны — и, ткнув им Лялю в бок, обратился ко всем сразу: — Этот физико–гегель хочет сказать, что Максвелл не есть следующий член бесконечной прогрессии после Юнга. Ха–ха, батенька! Давай новый пример, а то я усну.
— Ладно. Возьмем Фарадея. Он открыл электромагнитную индукцию…
— Ну и что?
— А то, что это открытие было революционным, оно сразу объединило электричество и магнетизм, на нем возникла электротехника.
— Ну и что? — продолжал настаивать Сычев. Как большинство безногих, он был склонен к полноте. Сейчас он был просто толстым, с рыхлым, сильно состарившимся лицом.
— А то, что Фарадей не имел никакого понятия о твоем Юнге и его упругом эфире. И ни о каком Максвелле. Это Максвелл толкал Фарадея в свои уравнения.
Сычев закинул голову и неестественно захохотал.
— Перестань, Жорка, — прикрикнул на него Мигай. — Что‑то в Лялиных словах есть. Говори дальше, Ляля, не обращай на него внимания.
— Я уверен, если бы Фарадей был умным, ну, хотя бы таким как мы…
Ребята вокруг весело загалдели.
— Не смейтесь. Если бы он был таким умным, он бы не сделал ни одного открытия…
Все мгновенно утихли и уставились на Самозванцева. Его глаза растерянно перебегали с одного на другого.
— У нас в институте работает целая группа толковых парней и девчат. Они никогда не лезут в журналы, для того чтобы найти там намек на решение задачи. Они просто пробуют. Делают и так и сяк, как попало. Вроде Фарадея.
— Вот видишь! У них что‑нибудь получается?
— Представьте себе, да. И, нужно сказать, самые оригинальные решения получаются именно у них…
Наш членкор не выдержал.
— Сейчас вы начнете доказывать, что научной работой лучше всего заниматься, ничего не зная. У физиков всегда есть склонность поиграть в парадоксы. Но сейчас не тот возраст…
— Надоел ты со своим возрастом. Пусть говорит Ляля. Значит, Фарадей, говоришь, работал “методом тыка”?
— Конечно. Он был просто любознательным парнем. А что будет, если по магниту стукнуть молотком? А что будет, если магнит нагреть докрасна? А будут ли светиться у кошки глаза, если ее подержать голодной? И так далее. Самые нелепые “а что будет, если…”. И вот, задавая себе кучу вопросов, он отвечал на них при помощи эксперимента. Поэтому он и наоткрывал тьму всяких явлений и эффектов, которые дальше оформили новые теории. А вот нам, умным, кажется, что больше не существует никаких “а что будет, если…”. У нас теория на первом плане…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
