В любом случае Советы были категорически против. Их точка зрения отражена в Законе Союзного контрольного совета № 46 от 25 февраля 1947 года. Государство Пруссия было не только безоговорочно упразднено; оно было названо «носителем милитаризма и реакции».
Таким оразом, закон № 46 вбил последний гвоздь в пустой гроб Пруссии. Тело Пруссии, живая субстанция, сообщество людей, которые оставались нетронутыми до января 1945 года, уже были рассеяны. К 1947 году практически ничего не осталось. Пруссию постигла участь Карфагена: «Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant» – «Они создают пустыню и называют ее миром».
III
После падения железного занавеса в Берлине было создано памятное место par excellence всего прусского. Спустя сорок пять лет воссоединенный Берлин вернулся на свое место во главе объединенной Германии и процветает не в последнюю очередь как культурный центр. Несмотря на прошедшее время, берлинцы не могут не помнить, что возвращают себе исторически загрязненное пространство, которое не так давно было столицей и Третьего рейха и Германской Демократической Республики. Поэтому все, что отвлекает внимание от «плохих старых дней», приветствуется, и намеренно культивируемые воспоминания о Пруссии являются эффективным противоядием от неприятных запахов Hitlerzeit, Mauer и Volksrepublik. Повсюду слышны вздохи облегчения, благодарящие звезды за то, что многие аспекты прусской истории города можно праздновать с гордостью и энтузиазмом. Тем не менее наблюдатели ломают голову, пытаясь точнее определить причины:
«Это больше, чем „тоска по Пруссии“, больше, чем мимолетная ностальгическая прихоть, которая не дает призраку Пруссии обрести покой… это больше, чем просто эскапистская тенденция или желание сбежать в прошлое. Это новое осознание Пруссии, скорее всего, выражает растущую неудовлетворенность поверхностностью настоящего, желание видеть его более глубоко укорененным в исторической почве. Далекое от „бегства от федерально-республиканской реальности“, оно предполагает попытку сохранить реальность во всей ее полноте, какими бы сомнительными ни были ее составные элементы».
Таким образом, в начале XXI века ностальгия по прошлому смешивается с оптимизмом на будущее. Берлинцы и туристы восхищаются восстановленным Рейхстагом, который сохраняет свое посвящение «dem deutschen Volke» – «немецкой нации». Его тяжелый каменный купол был заменен новым стеклянным легким и воздушным, спроектированным британским архитектором Норманом Фостером. Они смотрят на восстановленные Бранденбургские ворота, мимо которых некогда проходила Берлинская стена, или на повторно позолоченную Siegessäule – колонну Победы, которая увековечивает Франко-прусскую войну. Бездумный триумфализм прежних времен ушел, но ушло также и нежелание вспоминать дни невоенной славы Пруссии. Королевские дворцы в Потсдаме и Шарлоттенбурге являются популярными туристическими объектими. Слово Preussentum – «прусский дух» – приобрело дружелюбную коннотацию.
Нигде этот ветер исторических перемен не ощущается так остро, как на Музейном острове посреди реки Шпрее. В 1830 году здесь был основан Старый музей, в 1859-м к нему присоединились Новый музей, в 1876-м – Старая национальная галерея, в 1904-м – музей Боде и в 1930-м – Пергамский музей. Энтузиасты называют его «самой прекрасной жемчужиной Пруссии»:
«Музейный остров – это продукт, несомненно, самого счастливого и престижного прусского [десятилетия], около 1820–1830 годов… Философ Гегель считал этот прусский расцвет свидетельством того, что „мировой дух“ с особым рвением процветает в определенное время и в определенном месте… Когда вы впервые ступаете на этот остров, то не можете поверить своим глазам: прямо в центре города вы окружены с двух сторон водой и пятью образцами монументальной архитектуры. Сидя летним вечером на траве перед Старым музеем, на котором неоновыми буквами высвечиваются слова: „ВСЕ ИСКУССТВО ЕСТЬ И БЫЛО СОВРЕМЕННЫМ“, вы видите, как старое примиряется с новым. Вы слышите позади себя колокола Берлинского собора, смотрите на сияющий красный закат… и на несколько мгновений переноситесь обратно в прусскую Аркадию. Тот факт, что лужайки и клумбы… по-прежнему носят прекрасное название Lustgarten (буквально Сад удовольствий), многое говорит о часто недооцениваемых чувственных наслаждениях якобы закостенелого пруссачества».
Некоторые словарные определения «пруссачества» все еще придерживаются устаревших взглядов. Например, Merriam-Webster определяет его как «деспотичный милитаризм и жесткая дисциплина прусского правящего класса». Его, очевидно, надо модифицировать.
Другие выставки в Берлине демонстрируют столь же сильный прусский акцент. Немецкий исторический музей (DHM) не имеет отдельного прусского раздела, но государство Гогенцоллернов занимает там второе место после Священной Римской империи. Прусская выставка 1981 года в Западном Берлине «Preussen Versuch einer Bilanz» – «Пруссия: попытка баланса» привлекла огромное внимание, и не в последнюю очередь потому, что Восточная Германия в то время принимала оттенки прусской синевы. В 2001 году Берлин и Бранденбург объединили усилия, чтобы отпраздновать 300-летие основания Прусского королевства, и было организовано более ста выставок. Например, выставка «Женщины Пруссии» рассматривала забытую половину прусской истории. Были и другие: «Взгляд на искусство в Пруссии», «Пруссия: европейская история и прусская наука и техника». Более поздняя выставка «Сила и дружба», организованная министерством иностранных дел Германии, об отношениях между Пруссией и Россией в 1800–1917 годах, демонстрировала, чего можно достичь с помощью осторожной дипломатической избирательности.
Избирательность, будь то место, дата или тема, является ключом к пониманию всех обращений к истории, и не следует притворяться, что она не сопряжена с риском. С точки зрения историка пруссомания Берлина безвредна, но только до тех пор, пока не принимает монополистических масштабов. На ум приходят две опасности. Одна заключается в том, что многонациональная история Пруссии будет рассматриваться исключительно с германской точки зрения. Другая – что образ Бранденбурга настолько сливается с Пруссией, что они считаются неразделимыми. Это было бы несправедливо. В конце концов, истоки Пруссии находятся далеко за пределами Берлина, так же как и истоки самого Берлина находятся за пределами Гогенцоллернов и прусских параметров. Когда Гогенцоллерны в начале XV века переехали в Бранденбург, Пруссия уже была хорошо устоявшимся государством. Когда в 1701 году слово «Пруссия» впервые было прикреплено к Бранденбургу, Гогенцоллерны были суверенными правителями всего сорок четыре года. До этого непрусская и изначально негерманская сюжетная линия Бранденбурга рассказывает о ранних маркграфах, курфюршестве, Нордмарке, Альберте Медведе и славянской земле Бреннибор.
Короче говоря, те, кого вдохновляет размышление о прошлом в заманчивой среде берлинского Lustgarten, не должны позволять своим мыслям ограничиваться непосредственным окружением. Им, безусловно, следует прочитать и узнать о Железном королевстве Гогенцоллернов, но им также следует прочитать что-нибудь о других прусских мирах, которые исчезли еще окончательней.
Берлинцам, в частности, следует постоянно помнить, что Железное королевство было лишь одной из нескольких Пруссий. Они могут посетить выставочный «Центр по бегству и изгнанию» – детище Лиги немецких изгнанников (BdV) и ее доблестного председателя Эрики Штайнбах. Они будут знать, что за долгие века до коронации Фридриха Вильгельма в Кёнигсберге землей,
