нападение на трактат «О вечном мире» Иммануила Канта, который гораздо больший пруссак, чем он сам. Поклонники Бернгарди, которых можно было найти повсюду в Европе, не слишком подробно интересовались, почему подстрекательство к войне было справедливо в одной стране, но неправильно в других. Взгляды большинства людей на причины Первой мировой войны сформировали патриотизм и партийность. «Это британское правительство, – писал видный британский историк, – в итоге решило превратить континентальную войну в мировую».
Тем не менее было бы неразумно слишком отдалять Германию под руководством Пруссии от сути дебатов, которые привели к войне. Объединение Германии было достигнуто в 1871 году, благодаря сокрушительной военной победе Пруссии над Францией, и следующие четыре десятилетия были омрачены практически всеобщим убеждением, что военная готовность является ключом к достижению успешных международных отношений. Никто не был так убежден в этом, как последний германский император и последний король Пруссии кайзер Вильгельм II (пр. 1888–1918 гг.), и ни одна страна не была лучше подготовлена, чем родина Альфреда Круппа, хозяина крупнейшей в мире промышленной фирмы. Когда Вильгельм установил свой «новый курс» и на втором году своего правления уволил Бисмарка, Франция с Россией уже занимались созданием военного противовеса, и вскоре Британская империя начала опасаться за свое морское превосходство. Справедливо или нет, но именно Вильгельма повсеместно считали воплощением прусских ценностей:
«Он верил в силу и „выживание сильнейших“ как во внутренней, так и во внешней политике. [Он] не испытывал недостатка в интеллекте, но ему не хватало стабильности, и он маскировал свою глубокую неуверенность развязностью и жесткими речами… Он был озабочен не столько достижением конкретных целей, как это было в случае с Бисмарком, сколько утверждением своей воли. Эта черта характера правителя важнейшей континентальной державы была одной из главных причин преобладающего беспокойства в Европе на рубеже веков».
Согласно неатрибутивной, но проницательной оценке, кайзер «если и не был отцом Великой войны, то был ее крестным отцом».
К 1914 году две сильнейшие военные державы Европы, Россия и возглавляемая Пруссией Германия, оказались на грани испытания сил, перед которым ни одна из них не дрогнула. Действительно, и Берлин, и Санкт-Петербург были убеждены, что грядущее столкновение лучше провести раньше, чем позже. Россия состояла в союзе с Францией и Великобританией, Германия – Австрией и Италией. Она стояла во главе так называемых Центральных держав. Великая война взорвалась почти через сто лет после того, как битва при Ватерлоо обозначила конец последнего общеконтинентального пожара. Каждая из сторон обвиняла в конфликте своих противников. Западные аналитики, осуждавшие «войну кайзера», указывали на немецкий «план Шлиффена», тактика которого определяла, что Германия должна нанести удар первой, прежде чем получит двойной удар. Несмотря на то что его первоначальный план был изменен, покойного генерала Шлиффена заклеймили как коварного прусского поджигателя войны. Опасения Германии по поводу ее окружения практически не принимались во внимание.
Не менее двусмысленные действия России вызвали на Западе меньшую критику. Однако в цепной реакции, которая привела от убийства в Сараево к началу войны, безоговорочная поддержка Россией Сербии соответствовала немецкому «пустому чеку» Австрии, и именно провокационная мобилизация России в итоге подтолкнула Германию к краю[152]. Скорость двунаправленной атаки русской армии на Восточном фронте показала, что царское военное командование, как и его немецкий коллега, планировало упреждающий удар. Кайзер Вильгельм II и его окружение, несомненно, были параноиками, но их готовность прибегнуть к войне не превышала такую у русских.
Западные комментаторы в целом не хотели слышать, как их русские союзники надеялись навредить Германии.
Любой нарратив, подчеркивающий масштаб российского участия в Первой мировой войне, автоматически вызывает протесты по поводу пренебрежения масштабом участия Франции. Конечно, можно услышать, что русско-германское соперничество на Востоке должно обсуждаться в сочетании с многовековой франко-германской сагой на Западе. Это правда. Однако противопоставление французского и русского факторов не совсем обосновано. В отличие от 1871 года, французы наладили тесное военное партнерство с Россией, гарантируя, что в 1914 году Германия столкнется с согласованным вызовом на двух фронтах. Как видно из Берлина, враждебная двуглавая франко-русская гидра была монстром, с которым никому другому не приходилось сталкиваться. Более того, русская голова гидры была оценена как более опасная, чем французская. Шлиффен и его коллеги считали, что с Францией нужно разобраться в первую очередь, потому что Россию, имеющую гораздо большую территорию и гораздо больше войск, нейтрализовать будет не так легко.
Более того, Берлин по-прежнему смотрел на военный ландшафт через прусские очки. У кайзера и его подчиненных, состоящих из Junkers, были веские причины беспокоиться о близости русской линии фронта. Ближайшая точка, где стояли русские войска, находилась в 60 милях от Кёнигсберга, а пограничная провинции Гренцмарк-Позен – менее чем в 200 милях от Берлина. Французская граница была гораздо дальше. Если бы кампании пошли плохо, французы могли бы вернуть Эльзас и Лотарингию или вторгнуться в Рейнскую область. Русские захватили бы столицу империи.
По всем этим причинам исход Первой мировой войны стал глубоко озадачивающим. К концу 1918 года немецкая армия одержала полную победу на Восточном фронте, устранила своего самого опасного врага и продиктовала условия мира. Ее стойкое поведение на Западном фронте, где ей противостояли мощные союзники, не ослабевало более четырех лет и было доведено до конца, который никак нельзя назвать разгромом. Тем не менее Германская империя рухнула. В Берлине вспыхнула революция, кайзер был вынужден отречься от престола, Гогенцоллерны были изгнаны. Непобедимое Железное королевство, выковавшее имперское существо Германии, было разрушено, и победоносные союзники – представители западной цивилизации, с которой отождествляли себя большинство немцев, решили мстительно наказать Германию за все кровавые ужасы войны. В результате наступившее смятение открыло дорогу множеству доселе невиданных политических пройдох и фанатиков.
Стратегическое мышление с сильным националистическим и расовым подтекстом было очень модным в те дни не только в Германии. Еще до войны радикальные публицисты и ученые профессора из разных стран подняли так называемый «еврейский вопрос» и «тысячелетнюю борьбу между тевтонами и славянами». Успех большевистских революционеров, не делавших секрета из своих международных устремлений, значительно усилил существующую напряженность. Поскольку перемирие заставило замолчать пушки на Западном фронте, перспективы прочного мира на Востоке быстро отступали. Большевики намеревались экспортировать революцию в сердце «капиталистической Европы». Если бы они решили воплотить свои обещания в жизнь, восточные провинции Германии оказались бы на первой линии атаки. Западные европейцы вздохнули с облегчением, но народы Восточной Европы готовились к дальнейшему конфликту. Как показала последующая история, отсрочка продлилась всего тридцать лет.
Упразднение королевства Пруссия в ноябре 1918 года часто ошибочно принимают за конец
