Любой ценой. Уже прошло несколько суток с той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся. Было несколько неудачных попыток. И сейчас, встав на колени, я искал маленький знак, оставленный моим скальпелем. Я так волновался, что с трудом его нашел. На какое-то мгновение я застыл — от радости или от страха, потом наступил на отмеченное место, в стене мелькнула та же самая дверь, и я очутился в обычной комнате. Я не верил своим глазам, поэтому с силой сжал веки, но, открыв глаза, снова увидел совсем обычную комнату. Такие же как везде стены и шкафы, такие же экраны и полки с книгами, та же самая простая пластиковая мебель. Почему же тогда о существовании комнаты никто не должен знать? Я медленно соображал. И все-таки эта комната в чем-то была другой, но ее отличие не сразу бросалось в глаза. Я должен был сам его найти. Вглядевшись внимательнее, я понял, что другой была большая карта на стене, зеленая, с какими-то темно-коричневыми линиями и темно-коричневыми кружочками со странными названиями, я попытался прочитать некоторые из них, но ничего не понял; в левом нижнем углу я увидел большой красный круг и слово, написанное большими красными буквами, которое сразу привлекло мое внимание — кло-нинги. Что это такое? Повторив его несколько раз, я вдруг начал понимать, что оно каким-то образом связано с нами, что это слово раскроет мне что-то новое и страшное. Пугала его изолированность от других слов. Но не было времени предаваться страху, нужно было спешить, стрелки часов неумолимо перемещались. Я схватил с полки первую попавшуюся книгу и нашел еще одно отличие, от которого волосы на голове встали дыбом — большинство слов в книге мне было незнакомо. Я схватил Другую книгу — те же непонятные слова, вытащил третью, лихорадочно перелистал страницы, потом четвертую… Я готов был выть — этот кабинет ревниво оберегал свои тайны. Запертый на несколько замков, ключи от которых заброшены неизвестно куда, он не хотел меня принимать, и я сидел здесь, как иностранец. Я ничего не мог ПОНЯТЬ, ни во что не мог вникнуть, только тупо листал страницы очередной книги и тупо рассматривал иллюстрации, на которых люди совсем не были похожи друг на ДРУга, они были черноволосые и синеглазые, высокие и низкие, толстые и худые и делали странные вещи, в которых я ничего не понимал. Я всматривался в их лица, пытаясь раствориться в них, чтобы понять как можно лучше. Открыв первую дверь, я должен буду открыть и следующие. Я нервно огляделся по сторонам. Здесь, в этой комнате, прятались ответы на все мои прежние вопросы, именно в этой комнате я должен их найти. Я спрятал под одежду одну из книг. Перерыл все ящики письменного стола Зибеля. Ничего. На папках стоял какой-то непонятный шифр. И я застыл на месте, облокотившись на гладкую поверхность стола, беспомощный, злой и сбитый с толку.
Но я не должен сдаваться. Ни за что на свете!
Я снова начал осмотр комнаты. Карта, незнакомое слово «клонинги», тусклые экраны, книги, раскрытые папки, зияющие ящики, пол, неподвижный и гладкий, а наверное, он может двигаться, раскрываться, подниматься и опускаться неизвестно куда, но сейчас только враждебно молчит. У меня оставалось еще двадцать минут. Целая вечность. Я нашел скрытый в стене сейф, портрет госпожи Зибель, которая смотрела на меня с улыбкой, затаенной в уголках губ, и шкаф, на котором никелированными буквами было выведено все то же незнакомое и тревожное слово «клонинги». Кто это такие? И почему я постоянно связывал их с нами? Смутная догадка молнией прорезала мой мозг. И в этот момент…
5
Я уже все понял, когда Зибель положил мне руку на плечо и сказал:
— Кто много знает, скоро умирает.
Он смотрел на меня сквозь очки пронизывающим взглядом зеленых глаз, которые менялись, темнели и, отражая свет, утрачивали свой блеск, а потом вдруг снова загорались, и я страшно ненавидел его за эти вечно меняющиеся глаза, в зеницах которых прятались темные мысли и страшные тайны. Они пугали меня.
— Я согласен.
— На что ты согласен, мой мальчик?
— Узнать все — и умереть.
Глаза Зибеля еще больше позеленели, сузились, как глаза рыси, и из их щелок брызнул зеленый огонь.
— Но ты должен умереть прежде, чем выйдешь из этой комнаты.
Пальцы Зибеля жестко впились в мое плечо. Ну что ж!
Он был очень сильным, наш доктор Зибель. Был высоким, значительно выше меня. И как-то красивее, несмотря на годы. У него было пропорциональное тело. Я же был не бог весть как привлекателен с моими короткими конечностями и большой головой, но зато соображал молниеносно. Но и Зибель прекрасно соображал, знал намного больше всех нас, ведь он руководил нами и вел неизвестно куда, привязанных невидимыми нитями к его узкой красивой деснице. Я не должен был забывать, что этот Зибель, умный и беспокойный, знал нас как пять пальцев своей руки. Я не должен был забывать, что мы выполняем его замыслы, что подчиняемся ему в главном — в работе. Но сейчас он выглядел обеспокоенным. Каким-то до невозможности рассеянным. И он не был опасен.
— Как ваша супруга, доктор Зибель?
Он вздрогнул, отвернулся к стене, с которой укоризненно смотрели на меня задумчивые глаза госпожи Зибель, и снова мелькнуло видение детства — вот она идет по коридору, живая, теплая, гибкая, в струящемся над ней свете.
— Она очень красивая, — сказал я и с трудом перевел дух, а он грустно улыбнулся, и глаза его снова потемнели.
— Она не просто красива, — ответил доктор, — в ней есть что-то свое, что отличает ее от остального мира и делает для меня самой красивой. Наши девушки — это только клонинги от «Мисс Европы», но женская красота, лишенная всего остального, опасна. Впрочем, для вас нет.
— Почему?
— Вы служите только науке, и это полностью вас поглощает. С самого раннего детства.
— А кто наш отец?
— Ваш отец?
Зибель уже не видел меня, он вернулся в прошлое, смягчился, стал совсем другим, каким я его не знал. Он медленно наклонился над перевернутыми ящиками, словно хотел схватиться за них, чтобы не потерять равновесие. Порывшись в ящике, доктор извлек какую-то фотографию, и я вдруг увидел знакомое лицо, во всем повторяющее мое, или, вернее, мое лицо было точной копией этого лица. Дрожащими пальцами я взял карточку, вытер ладонью выступивший на лбу пот и судорожно сглотнул скопившуюся слюну.
— Вот он, большой ученый, один из самых великих лет тридцать назад. Когда-то я был его ассистентом. И даже любил его… — Голос Зибеля неожиданно сорвался.
Я взглянул на него: на его лбу тоже выступил пот, руки дрожали. Почему? Вероятно, сейчас я выглядел так, как в то время выглядел мой отец. И, наверное, через тридцать-тридцать пять лет я буду его точной копией. Я смотрел на свое собственное лицо, измененное долгими годами волнений, забот, раздумий. Я уже любил своего отца, как будто не было этих двадцати лет, как будто я рос на его глазах и каждый день он бывал со мной, учил меня говорить, ходить, писать, а потом медленно и внимательно раскрывал передо мной законы большого и сложного мира. В одну минуту я вообразил себе другое детство, другую юность. И совсем другое будущее.
