— Я не могу выбраться отсюда. Не могу выбраться отсюда.
Потом и она исчезла. И больше я о ней ничего не слышал.
Помню, что вскоре после ее исчезновения произошли некоторые изменения. Мы уже никого не видели. Нас будили электронные часы. Мягкие женские голоса приглашали нас в физкультурный зал. Под нежные звуки музыки и бесплотный мужской голос мы выполняли сложные физические упражнения. В столовой нас ожидали накрытые столы. После нашего ухода двери плотно закрывались, и за ними начиналась какая-то суета. Слышались голоса, шаги, смех, но мы послушно спускались в лаборатории на очередное занятие по биохимии. Зибель распределял нас на группы. Руководили нами молодые мужчины, одинакового роста, одетые в одинаковые белые халаты, с белыми масками на лицах и в огромных темных очках, которые скрывали их глаза. Их голоса, ровные, безразличные, почти металлические, всегда звучали одинаково. Терпеливо и властно, без лишних объяснений, они вели нас по лабиринтам этой сложной науки — жизни. Мы не задавали вопросов, не было смысла. Мы знали все то, что должны были знать. Знания проверялись электронно-вычислительными машинами. И Зибель был доволен.
Доктор Зибель, доктор Хензег и доктор Андриш — три человека, с которыми мы могли свободно разговаривать.
Все остальные вдруг исчезли. Осталось только неуловимое ощущение их присутствия. И поскольку время нам не принадлежало, оно по минутам было распределено между лекциями, упражнениями, самостоятельной работой и сном, а позже появились и девушки, все мои вопросы ушли глубоко в подсознание, чтобы дождаться своего часа и вспыхнуть с новой силой.
3
Теперь я знал что-то очень важное, о чем другие не подозревали. И это сразу выделило меня среди остальных, я почувствовал ответственность. Я не мог спать. Утром вставал раньше всех и до начала занятий ходил в одиночестве по коридорам, следил, выжидал, затаив дыхание, подслушивал, прижимая ухо к стене. Как можно скорее я хотел добраться до истины. Я был уже близко, чувствовал ее. И чем ближе я к ней подходил, тем осторожнее должен был себя вести. Иногда я следил за Хензегом, но Хензег ни в чем не походил на Зибеля. Он сразу чувствовал мое присутствие, сворачивал в другой коридор, наклонившись над ботинком, ждал, пока я пройду мимо, и тут же исчезал у меня за спиной. Несколько раз я врывался к доктору Андришу, неожиданно и в самый неподходящий момент. Старый, усталый доктор Андриш!
Он охотно давал мне лекарства, которые я просил, и ни разу ни в чем не заподозрил. Я пытался втянуть его в разговоры о жизни, о людях, о различиях между ними, но доктор ограничивался вопросами о моем здоровье, сразу воздвигая между нами барьер, и все пытался меня осматривать. Пока он готовил свой аппарат для исследования деятельности мозга, я выбегал из кабинета и смешивался с другими. Очень рано я оценил великолепную защиту, которую давала нам наша одинаковость.
У Зибеля был тайный кабинет, эта мысль не давала мне покоя. Почему? Он всегда с неподдельным удовольствием принимал нас у себя и давал консультации. Разговаривал с нами обо всем. (Обо всем ли?) Вполне откровенно. (Откровенно ли?) Ну, может быть, не совсем обо всем и не совсем откровенно, но всегда с удовольствием. И днем, и ночью. Двери его кабинета в любое время были для нас открыты.
Тогда зачем ему нужен был другой, скрытый в стене кабинет с тайным механизмом? Что он скрывал? И от кого? Знал ли кто-нибудь о его существовании? Может быть, даже Хензег не знал?
Этот Хензег, высокий и сухощавый, словно лишенный плоти, подвижный, с молниеносной реакцией, постоянно был рядом с нами. Все время рядом, готовый прийти на помощь, ответить на вопросы, направить. Он в любое время появлялся в лаборатории, в любое время мог появиться в спальне, всегда присутствовал на наших осмотрах у доктора Андриша, а потом долго оставался в его кабинете, и они разговаривали, разговаривали… Часто посещал лекции доктора Зибеля, а потом, оставшись наедине, они о чем-то спорили. Сейчас, целиком превратившись в слух и зрение, обостренные до крайности и чувствительные, как мембрана, я стремился понять истинную роль Хензега. И мне кажется, я понял: он был чем-то вроде фонендоскопа доктора Андриша, приставленного к нашим сердцам, вроде металлических пластинок, прижатых к нашим вискам. Таким был Хензег. Все остальные с благодарностью принимали его заботу, я и сам, хотя и без благодарности, принимал ее вплоть до минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся. Но после этой минуты все изменилось, наш привычный мир, который, как мне казалось, я хорошо знал, оказался составленным из разных пластов, исполненным тайнами и тысячами неизвестных.
Даже моя работа была полна неизвестных. В герметическом костюме, простерилизованный до последнего волоска на голове, я терпеливо спускался в различные камеры, где ставились опыты, разрабатывал методику анализа жизни, изучал возможности живых организмов и их приспособляемость, частично выделял генетический код и все это я наблюдал в качестве пульсирующих линий на экране, в качестве дрожащей асептичной среды, способной на воспроизводство под линзой микроскопа, а потом закладывал программы в наши сверхточные ЭВМ, и полученные данные куда-то исчезали, возможно, они оказывались в тайном кабинете Зибеля, где производились обобщения и генеральные выводы и куда я собирался проникнуть, чтобы завладеть истиной, какой бы она ни была.
Но только при одной мысли об этом у меня все холодело внутри.
Несколько моих попыток проникнуть в тайный кабинет Зибеля оказались безуспешными. Но я не терял надежды.
4
У нас были занятия с Зибелем. Он строил наши характеры медленно, методично, по строго определенной схеме. Первые пятнадцать минут он учил нас отдавать жизнь науке. (Как будто у нас был выбор!) При этих словах его лицо вспыхивало, глаза выскакивали из орбит, в голосе появлялись недостижимо высокие ноты. Очень многое пытался внушить нам Зибель, и вроде бы ему это удавалось, мы шепотом повторяли его слова, не знаю, как остальные, но я по одному распутывал каждое слово, внимательно оглядывал его со всех сторон, пытаясь найти скрытый смысл, которого не находил, и все-таки вновь продолжал искать. С самого начала. Внешне я был как все остальные и все же не такой, это никак не проявлялось, и только доктор Андриш время от времени нащупывал это своими молоточками, но по рассеянности не замечал.
Итак, у нас были занятия с Зибелем, я воспользовался переменой, оторвался от группы и бросился бежать. Я весь дрожал и постоянно оглядывался. Не то чтобы я трусил, я никогда не был трусом, но сейчас я ужасно боялся, что кто-нибудь остановит меня на пороге моего открытия. Я должен узнать — потом пусть меня наказывают, как хотят, пусть меня убьют, но прежде я должен узнать!
