— Так вы боитесь смерти?
— Нет, — ответил Роберт. — Я боюсь выживания сильного за счет слабого — закона, заключенного во всей природе. Христианство и есть протест против этого закона. А я сам протест против чего? Против чего, догадайтесь?
Жужжали камеры, вспыхивали фотоаппараты…
Фантастика.
Весела Люцканова
КЛОНИНГИ
I
Мы жили одни, в полной изоляции, что казалось мне вполне естественным до той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся. Мы были похожи друг на друга, как две капли воды, и, хотя меня всегда это смущало, я считал это вполне естественным до той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся. Наши изнурительные занятия в лабораториях, научные проблемы весьма специфического характера, лекции, где подчеркивалась огромная роль нашей работы и значения ошибок, которые могли бы стоить нам жизни, полное молчание по некоторым вопросам в сочетании с интересом, который они вызывали, стерилизационные камеры на этажах — чем ниже, тем выше степень стерильности, сигнальные установки, реагирующие на малейшее загрязнение нашей одежды, строжайший контроль при дезинфекции и карантинных процедурах, микроскопы, шифровальные устройства, системы дистанционного управления, вообще вся эта сложная аппаратура с точными электронно-вычислительными машинами и наши воспитатели с различными лицами, волосами, руками, походкой, все это с детских лет казалось мне вполне естественным до той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся. Иногда я задавал себе вопрос: почему все это так, мне хотелось задать и более конкретные вопросы нашим непогрешимым ЭВМ, но все время что-то мешало, а потом меня вызывал доктор Андриш, внимательно осматривал со всех сторон, предлагал длинные и запутанные тесты и недовольно качал головой. Но когда я пошел за докторам Зибелем, я почувствовал, что иду к истине, и не было силы, которая заставила бы меня свернуть с этого пути. И все-таки хорошо, что Зибель ни разу не оглянулся. Погруженный в свои мысли, он не заметил меня в освещенном до белизны коридоре, потом в лифте, который уносил нас вверх, и в мягком зеленоватом свете следующего коридора, а я неотступно следовал за ним, и старый толстый ковер впитывал в себя звук моих шагов. Поговаривали, что его жена при смерти, а у него нет возможности ее повидать, и это отравляло его существование. Говорили еще, что она… но чего только не скажут люди! Когда-то давно я видел его жену здесь, видел мельком, совсем случайно, об этом никто не знает, даже сам Зибель. Вдруг я подумал: до чего же она отличается от наших девушек, которые, так же как и мы, страшно похожи друг на друга, до такой степени, что я никогда не мог узнать среди них ту, с которой накануне провел ночь. Зибель совсем ушел в мысли о своей жене и, не оглянувшись, прямо на моих глазах нажал на что-то в полу, в стене появилась дверь, за которой он тотчас скрылся. Потом и дверь исчезла. Я искал ее глазами, пальцами ощупывал стену, разглядывал каждый миллиметр пола и в конце концов разобрался в ее механизме. Казалось, что сердце вот-вот лопнет от ударов. Руки тряслись, как под действием электрического тока. Я закрыл глаза, прижался спиной к стене и дрожащими пальцами попытался успокоить сердцебиение. Прошла минута, две — удары сердца стали более регулярными, руки неподвижно застыли на моем белом халате, я подавил нетерпение и весь превратился в трезво-оценивающую мысль. Я должен ждать. Сейчас Зибель был в тайном кабинете. Внимательно осмотревшись, я встал на колени и скальпелем, который был у меня в кармане, сделал на ковре знак, маленький, едва заметный крестик, и от него на обоях я пометил весь свой обратный путь. Я ушел. Но не надолго.
2
Считал ли я все, что нас окружало, естественным до той минуты, когда пошел за доктором Зибелем? Глупости! Я просто приказал себе ни о чем не думать. Я подавил это глубоко в себе. И вдруг я мысленно вернулся в прошлое и стал вспоминать.
В четыре года я расцарапал лица другим мальчикам. Меня поймали на месте преступления и наказали. Долго держали в изоляции, больше месяца. Мне приносили еду. Время от времени приходил доктор Андриш. Или сам доктор Зибель. Я беседовал с ними. Расспрашивал об этой нашей ужасающей схожести. Они говорили мне, что когда-нибудь я все узнаю. Они позовут меня к себе и все объяснят. С тех пор прошло много лет. Ни тот, ни другой не позвали меня.
В семь лет я разбил все зеркала в общих комнатах. Вполне сознательно. И вполне сознательно не тронул зеркала в своей собственной комнате. Нас всех построили, допрашивали, угрожали, били. А потом… повесили новые зеркала. Только в туалетах. Тогда я впервые осознал их бессилие. Я был вместе со всеми только для прикрытия, при каждом удобном случае старался отделиться и подолгу наблюдал за нашими воспитателями, рассматривал их так, как рассматривают клетку под микроскопом, с пристальным вниманием и надеждой раскрыть тайну.
В десять лет я узнал о происхождении видов и почувствовал, что уже близок к истине. Какое заблуждение! Мне нравилась наша повариха, я пробирался в кухню, усаживался рядом и разглядывал ее. Она пугалась, все расспрашивала, кто я такой, боялась дотронуться до меня, совала мне в руки какое-нибудь лакомство и ласково выставляла за дверь. У нее были красивые глаза, и рядом все время вертелся молодой Хензег. Может быть, как раз тогда я возненавидел его; она нежно встречала его, обнимала за шею и забывала о моем существовании. Но Хензег своим цепким хищным взглядом всегда находил меня, тащил за руку по лестнице, выволакивал на верхний этаж и грозился расправиться со мной, если еще раз увидит внизу. И расправился бы, если бы не просьбы девушки. А наверху Хензег уже не мог отличить меня от остальных.
Помню парнишку, который помогал в столовой. Он всегда что-то напевал. Он наливал нам полные тарелки супа и, пока мы второпях его проглатывали, витал где-то в пространстве, а потом испуганно смотрел на нас и снова напевал. Он словно прятался в песне. Однажды он не пришел. И столовая опустела. Я расспрашивал о нем у поварихи, она испуганно таращила глаза, плакала и прижимала палец к губам. А иногда, думая, что она одна, шептала:
— Я не могу выбраться отсюда. Не могу выбраться отсюда.
Потом и она исчезла. И больше я о ней ничего не слышал.
Помню, что вскоре после ее исчезновения произошли некоторые изменения. Мы уже никого не видели. Нас будили электронные часы. Мягкие женские голоса приглашали нас в физкультурный зал. Под нежные звуки музыки и бесплотный мужской голос мы выполняли сложные физические упражнения. В столовой нас ожидали накрытые столы. После нашего ухода двери плотно закрывались, и за ними начиналась какая-то суета. Слышались голоса, шаги, смех, но мы послушно спускались в лаборатории на очередное занятие по биохимии. Зибель распределял нас на группы. Руководили нами молодые мужчины, одинакового роста, одетые в одинаковые белые халаты, с белыми масками на лицах и в огромных темных очках, которые скрывали их глаза. Их голоса, ровные, безразличные, почти металлические, всегда звучали одинаково. Терпеливо и властно, без лишних объяснений, они вели нас по лабиринтам этой сложной науки — жизни. Мы не задавали вопросов, не было смысла. Мы знали все то, что должны были знать. Знания проверялись электронно-вычислительными машинами. И Зибель был доволен.
