ее на трое суток!» — «Слушаюсь, господин граф!» — крикнул нотариус. Потому что, изволите ли знать, в экипаже том сидел господин премьер-министр граф Иштван Тиса. А баба та в его лесу собирала хворост. Правда, интересно?
— Совсем неинтересно. Как фамилия той бабы, что рассказывает такие вещи?
— Кренингер… Ей семьдесят семь лет, но с виду все сто дашь, такая она сгорбленная.
— Я сказал уже вам, что неинтересно. И не рекомендую об этом другим рассказывать. Поняли? Ваш брат слишком много языком болтает. Оттого и все беды. Больно вы недисциплинированны!
— Я и не подумаю никому другому рассказывать, И как это вам только в голову пришло? Мы, прошу прощенья, дисциплинированные. Я и вам, господин следователь, только потому рассказал, что Иштван Тиса премьер-министр… А вы соблаговолили спросить, есть ли что-нибудь интересное для правительства… Мы-то ведь знаем, о чем можно и о чем нельзя говорить… По нынешним временам люди стали такие дисциплинированные, что от Христа отрекаться и то в очередь становятся. И даже спросят: «Кто последний?»
— Какого Христа? О чем вы говорите?! — заорал вдруг следователь.
Фицек оторопел.
— Да я просто так сказал…
— Хотите, чтобы вам еще один параграф припаяли?
— За то, что в очередь становятся?
Следователь стукнул кулаком по столу. Фицек вздрогнул.
— Ничего я не хочу, — сказал он. — Я, видите ли, несчастный человек. Я ведь только добра хочу, а глядите, что получается. Невезучий и в постели сломит ногу… да к тому же в брачную ночь.
— Господи ты боже! Чего вы только не наговорите! Фицек… Фицек… Думать надо, прежде чем говорить!..
— Я думаю, право же, думаю… Да ведь сколько ни объясняй девице, что такое брачная ночь, пока сама не испытала, все равно не поймет…
— Вы опять про брачную ночь… Ну, а как сюда эта девица попала? — сердито, но уже чуть помягче спросил следователь.
Фицек бессмысленно улыбнулся.
— Правильно говорите. Никак ей сюда не попасть. Да и хорошо, что не попала. Здесь и она бы только влипла в беду… Как вот и я, например. Потому что и я тоже, уж извольте поверить, как девственница, невинный. Клянусь живым богом! — повторил г-н Фицек свое любимое выражение. — А коли я живым богом клянусь, это не пустяки. У меня ведь, изволите ли знать, рот не задница.
— Довольно! — гаркнул следователь на г-на Фицека.
Фицек вскочил в испуге.
— Что вы испугались? Садитесь. Еще, чего доброго, скажите на суде, что вас тут изнасиловали.
Фицек промолчал.
— Отвечайте!
Фицек молчал.
— Почему вы молчите?
— Слово — серебро, молчание — золото, — сказал Фицек, уставившись в одну точку. — Вы же только давеча соизволили сказать, чтоб я подумал сперва и только потом говорил.
Наступила тишина.
Следователь смотрел на Фицека, Фицек — на следователя. Фицек не знал, как дальше быть. Следователь молчал намеренно: авось да выудит что-нибудь из этого чудака, которому все тягостнее становилось молчание.
Наконец Фицек и в самом деле заговорил:
— Жизнь, почтеннейший господин следователь… Жизнь, она тяжела, как…
— Скажете тоже!.. Честь свою надо беречь…
— Ну, конечно, — сказал Фицек без всякого убеждения и склонил голову. — Честь…
Он вздохнул.
— В нашей жизни очень трудно честь беречь. Бережешь… бережешь… Я тоже берег ее… Пошел, изволите ли знать, к господину Шафрану, он был управляющим Первого Венгерского товарищества кожевенников, и сказал ему: «Сударь, подошва-то бумажная!..»
— Теперь про вас речь, а не про Шафрана!
— Слушаюсь… Но эта нынешняя жизнь такая, словно… Как бы вам объяснить?.. Как ни старается человек утереть… Нет, нет, не смею вам сказать, что… Вы ведь из благородных, еще, поди, рассердитесь на меня. А я ведь и в школу не ходил. Говорят, я грубиян. Оно и верно. Привык я к этому на окраине, на Андялфельде и в Йожефвароше. Но как бы вам это объяснить про честь?.. — Фицек мучился. — Эта жизнь наша такая, как… Ну, ладно, скажу поаккуратней… При такой жизни, как ни утирай нос, а все равно в нем хоть чуточку соплей да останется.
Он поднял на следователя печальный, затуманенный взор. И так ему стало мучительно тоскливо, что он снова встал, будто собирался идти обратно в камеру.
— Садитесь!
— Спасибо… Но одно только скажите, будьте так добры: правильно я говорю?
— Заткните рот.
— Вот, изволите видеть, какой грубый…
— Кто?
— Я! Всегда что-нибудь ляпну такое. Потом на меня же кричать приходится. А все-таки не извольте гневаться. Я ведь человек темный, никак эту юцицику не пойму!..
— Юстицию! Латинское слово!
— Все равно! — сказал Фицек — Как что не в порядке, так сразу не по-венгерски называют. Ультиматум… фронт… оффензива… демаркация… инфляция… параграф…
— Ладно, ладно. Лучше о себе подумайте… И скажите мне откровенно, о чем разговаривает в камере Ене Алконь.
— О том же, что и другие. О женщинах!
— С вами?
— А почему бы и нет, прошу прощенья? Мне же только сорок пять минуло.
— У вас шестеро детей, Фицек.
— Как раз поэтому… Как это вы не соизволите понимать?
— Ишь ты! — Следователь даже свистнул. — Ишь ты, поди ж ты!.. Ну, ладно… Только меня занимают сейчас не женщины… Еще о чем он разговаривает? — спросил следователь, не теряя надежды что-нибудь да выудить из словесных загогулин Фицека.
— Еще? А еще о еде толкуем.
— Хорошо… Хорошо… Продолжайте…
— Это, видите ли, начинается всегда с одного и того же: каждый рассказывает, что он любит. Потом толкуют, как стряпать паприкаш с галушками. По-моему, сперва надо нарезать побольше луку, бросить его в жир, но чтоб и жира было побольше. Когда же лук разрумянится от счастья и заведет разговор: «Ш-ш-ш-ж-ж-ж», тогда, изволите ли знать, надо мелко, но не слишком мелко, нарезать свининки, говядинки, телятинки и бросить в кастрюльку. Потом, когда мясо уже потушилось малость, надо приступать к галушкам. Чтоб тесто было не густое, но и не жидкое. И не ложкой его надо брать, а с дощечки ножиком настрогать и бросать прямо в кипяток. И чтобы галушки были не чересчур велики и не чересчур малы. Сперва галушки уйдут под воду, а когда всплыли кверху, тогда, изволите ль знать, и готовы. И можно подавать вместе с мясом, а можно и отдельно. Об этом тоже много спорят. Кричат: «Осел, что понимает сапожник в этом деле!» А я понимаю! Вот так и ругаемся, изволите ль знать, но до драки дело не доходит. Такого у нас не бывает. А вот в соседней камере, говорят, уже подрались из-за паприкаша. Мы же миримся и начинаем спорить о том, кто сколько тарелок паприкаша мог бы слопать. Кое-кто уверяет, что хоть целый
