слова, а что-то быстро и невнятно тараторит. Ученик венгерской королевской тюрьмы Дмитрий Ихатьо пожимает плечами, умолкает и покорно садится на место.
— Когда на переченьской фабрике Баутлина вспыхнула стачка, Дмитрий Ихатьо убежал из деревни, — читает свои записи переводчик, — тогда жандармы схватили его жену, обесчестили сперва, а потом отправили вместо мужа работать на фабрику.
— Довольно! — прерывает председатель. — Остальное известно… Андраш Оначка.
Переводчик записывает, затем переводит:
— Жалуется, что ему всыпали двадцать пять ударов палкой.
— Других жалоб нет?
— Нет.
— Можете садиться.
Беременную жену Василия Паулича упрятали в тюрьму, так как ее муж осмелился устроиться на работу в Мункаче, вместо того чтобы поступить на переченьскую фабрику. Габриэль Стегма получил двадцать пять ударов палкой по пяткам… Василия Осмоса, Николая Осмоса, Митро Касинца, Митро Евчинеся заковали в кандалы и вместо воды поили мочой. Жену Алексея Рехи, который ушел работать в другой город, посадили вместе с двухнедельным младенцем в фабричную тюрьму… Муж вернулся и «выкупил» жену, получив двадцать пять ударов палкой… Деревенского старосту Переченя, Василия Бамбускара, присудили к палочным ударам, так как он не уплатил налоги, которые требовала с деревни переченьская фабрика… Когда же он обжаловал это, исправник Переченя упрятал его в тюрьму. Днем Бамбускар работал на фабрике, ночью сидел в тюрьме.
Были и такие арестанты, что отвечали громко, смело, но их все равно обрывал либо председатель, либо члены суда.
— Довольно! Не можем мы разбираться тут до бесконечности.
— Достопочтенный суд! — встал один из адвокатов. — Я протестую! Три года прошло с тех пор, как арестовали этих подсудимых. Дело было еще перед войной. Суд не может не выслушать их.
— Ваш протест занесли в протокол. Заседание продолжается.
— Прошу выслушать свидетеля — взводного Иштвана Тота.
— Он будет выслушан вместе с остальными свидетелями.
— Иштван Тот зачислен в маршевую роту. Завтра уходит на фронт…
Суд совещается и в виде исключения разрешает выслушать отбывающего на фронт свидетеля.
— Скажите, Иштван Тот, — обращается председатель к вошедшему солдату, — что вам известно об этих… — И он указывает на подсудимых…
Иштван Тот хмурит брови.
— Когда я вместе со взводом прибыл в Перечень, господин капитан Антал Вердени спросил: «Умеете вы подвешивать людей?» — «Умею!» — говорю. И взялся за дело. Десятками висели у нас люди на деревьях, да зимой, в стужу, но сперва каждому из них мы всыпали по двадцать пять ударов нагайкой. А на ночь прятали в тюрьму. Когда они есть просили, им швыряли цепи: жрите, мол, начальство так велело.
— Довольно! Я не спрашивал вас об этом. До сих пор вы были честным венгерцем. Вас осудили? Сидели?
— Так точно, сидел. Пять месяцев припаяли мне за то, что подвешивал да нагайкой хлестал. А вот директора фабрики, губернатора Габора Стараи, не посадили, вице-губернатора Ене Леринци тоже не посадили, главного нотариуса Белу Баенци тоже не посадили, а ведь они давали приказ. Господина капитана Антала Вердени тоже оправдали: мол, не присутствовал, когда подвешивали.
— Что с вами стряслось, Иштван Тот?
— Я трижды был ранен на фронте. Набрался ума…
— Вот как! — воскликнул председатель. — В каком полку вы служите?
— В Первом Венгерском королевском пехотном полку.
— Можете идти. Все в порядке…
— Ничего не в порядке! — крикнул взводный, окинув взглядом арестантов, точно прося у них прощения. А на прощанье еще и сказал им по-украински: — Не горюйте, братцы!..
Эти слова ему довелось услышать в ту пору, когда он еще не набрался ума.
6
После пятиминутного перерыва судебное заседание продолжалось.
На скамье подсудимых поднялся мужчина могучего телосложения. Голос его звучал так, будто верховой ветер прошел над карпатскими соснами. Подсудимый отказался от переводчика, заговорил по-венгерски.
— Изайский венгерский священник-униат, русин по происхождению, еще в 1912 году пригрозил, что всем нам свернет шеи, ежели не будем ходить в его церковь и не он будет нас венчать и хоронить. «Вот посмотрите, негодяи, вас еще жандармы погонят ко мне!..»
В январе 1913 года к нам поставили взвод солдат. Их прислали на помощь жандармам. Приехал следователь из Мармарошсигета и собрал всех схизматиков.
Жандармы заходили в каждый православный дом и избивали нагайками всех подряд: мужиков, баб, стариков и детей. Люди попрятались в леса. Стояла зима. Многие себе руки-ноги поотморозили. И только несколько дней спустя вернулись домой. «Православные собаки, идите в униатскую церковь!» На русинов снова набросились жандармы и солдаты и, связав, поволокли к следователю. Допрашивали коротко…
— И вам не мешало бы говорить покороче! — прикрикнул председатель.
— Я имею право говорить! — произнес русин с такой силой, что председатель суда ошеломленно оглянулся.
Ему еще в перерыве сообщили, что в зал прибыли журналисты. Это сулило неприятности. Кто знает, что они напишут! Всегда может найтись какая-нибудь непатриотичная газета.
— Допрашивали коротко! «Православный?» — «Православный!..» — «Долго собираешься быть православным?» — «Вечно!» — «А ну, исповедуй его и причасти». Тогда жандармы накинулись на нас и били до тех пор, пока мы не потеряли сознание. Затем Мармарошсигет. Тюрьма. «До чего славные люди эти жандармы!» — сказал униатский священник. Мы обратились к врачу — пусть составит судебно-медицинскую экспертизу. «Никакой экспертизы составлять не буду. Жандармы хотели только одного, чтобы вы пришли в лоно единственно спасительной церкви».
Председатель пересилил свое раздражение:
— Вы русин по национальности?
— Да.
— И хотите им остаться?
— Да!
— Довольно. Садитесь.
— Я имею право говорить и требую, чтобы вы выслушали меня.
— Вы учитель?
— Да.
— На русинском языке преподаете?
— Да.
— В церковноприходской школе?
— В Венгрии не позволяют преподавать на русинском языке в государственных школах! Продолжаю! — сказал он непререкаемым тоном.
Голос его прозвучал так гулко, что председатель суда оглянулся на своих товарищей: «Скажите же что-нибудь и вы!» Но пока они переглядывались, кашляли, прочищали глотки, по всему залу разносился голос, полный гордости и боли:
— На шесть русинских деревень приходится всего лишь двести хольдов земли. Вокруг этих деревень — земли графа Шенборна: двести сорок тысяч хольдов тянутся до самых Бескид. Земли эти принадлежали некогда Ференцу Ракоци. Это было еще в ту пору, когда венгерцы и русины вместе воевали под стягом свободы. По приказу австрийского императора имения Ракоци были конфискованы, часть их отдана австрийским графам, а другая часть венгерцам — изменникам родины.
— Замолчать!
— Не замолчу!.. Заповедник графа Шенборна подступает к самым усадьбам несчастных русинов. И если курице или поросенку случится забрести ненароком на барскую землю или какому-нибудь мальчишке сломать ветку, что перегнулась к ним в сад, приходят лесничий, жандарм, исправник, и начинается порка. Но ежели дикий кабан графа уничтожит жалкий посев русина, тщетно будет бедняга жаловаться.
— Довольно!.. — крикнул председатель, бросив взгляд на
