прокурора, словно просил его помочь освободиться от колдовства этого могучего голоса. Он чувствовал себя, точно рыба, попавшая в сеть, — целый водопад льется сквозь сеть, а она, бедняжка, никак выскользнуть не может.
Прокурор ненавидел русинов, но не терпел и слабонервного председателя суда.
И если его ненависть к русинам была чувством отвлеченным, то к председателю — глубоко конкретным, порожденным давним соперничеством между ними. И последнее оказалось сильней. «Ничего, за такое ведение дела, пожалуй, удастся ему и шею свернуть».
— Только барам да попам живется хорошо на земле русинов. Отчаявшийся народ русских ждет.
— За такое заявление пойдете на неделю в карцер! — крикнул председатель, с трудом преодолевая сердцебиение. — Говорите, русских ждут?..
— Да.
— Еще на неделю в карцер! Вы сказали, что на русинской земле хорошо живется лишь барам да попам?
— Не только на русинской земле, но и во всей Венгрии.
— Еще на неделю в карцер… На хлеб и на воду… Судебный процесс будет вестись без вас. А к вам будут применены новые параграфы уголовного кодекса. Ваше дело выделяется в особое судопроизводство. Господин адвокат, вы не заявите протеста?
— Не заявлю, — ответил адвокат.
— Уведите подсудимого. Следующий! — облегченно крикнул председатель суда, когда закрылась дверь за могучим русином. — Ваша фамилия?
— Федор Куцина.
Арестант стоял между конвоирами. На голове у него клочья волос чередовались с плешинами, будто их мыши погрызли.
— Вам известно, в чем вы обвиняетесь?
— Известно.
— Признаете себя виновным?
— Нет, — ответил он по-русински.
Председатель пришел в ярость.
— Отвечайте по-венгерски, вы же знаете язык!
— Мой родной язык русинский.
— А хлеб вы едите венгерский.
— Венгерский! — И обвиняемый указал на свою голову, где волосы и плешинки расположились в шахматном порядке.
— Это меня не интересует. Слыхали вы про город Киев?
— Слыхал. Пока не началась война, туда многие из нас ходили.
— А зачем?
— По большим престольным праздникам.
— А какую телеграмму послали вы двадцать седьмого января 1914 года в газету «Непсава»?
— Не помню.
— Я прочту ее вам, — сказал председатель. — «Уездный начальник Шимон Пап с помощью людей, вооруженных вилами, пригнал на нашу землю много сотен овец. Мы тоже взялись за вилы. Прогнали их… А овец прибили… Пришли жандармы. Нас повыгоняли из домов и земли наши захватили. Положение у нас отчаянное… Спасите наши семьи от верной гибели… Ответить прошу на имя моей жены. Сам я в лесу».
— Все это сущая правда.
— Вы и сейчас так утверждаете?
— По гроб жизни! Но телеграмма так и не помогла. Меня арестовали. Волосы с головы выдирали пучками и заставляли их есть. Поглядите-ка! Вот он какой, венгерский хлеб, что едят русины!
Председатель обернулся к своим товарищам. Они склонились друг к другу, зашептались. Несколько секунд спустя председатель заявил, что судебное заседание прекращается и дело подсудимых передается в военный трибунал.
— Там уж узнаете, почем фунт лиха!..
…Ночью председателю снились одни виселицы. И на каждой из них ветер раскачивал не одного, а восемь-десять русинов. «Грозди повешенных», — сказал он во сне и рассмеялся. Но в тот же миг пробудился от неистового сердцебиения. Зажег лампочку на ночном столике и никак не мог понять, почему он рассмеялся, а уж если рассмеялся, так почему началось такое сердцебиение.
7
Мартон вместе с матерью вышел в коридор.
— Бедные, бедные люди!.. — причитала потрясенная г-жа Фицек, потеряв уже всякую надежду. — Что будет с твоим отцом?!
Все увиденное и услышанное потрясло Мартона не меньше, чем мать, но он старался не подавать виду.
— Мама, нельзя… Не надо…
— Ой, сынок!.. Я уже ни во что не верю. Плохо, очень плохо стало в мире!
И они пошли по коридору, заглядывая во все залы в надежде увидеть г-на Фицека. По коридору сновали служащие с папками и без папок. У окошек стояли родственники. Кто-то плакал, кого-то успокаивали. Раздавался вдруг вскрик, вперемежку с рыданьями: «К смерти приговорили!..»
Фицека не нашли ни этажом выше, ни этажом ниже. На третьем году войны в здании суда царила такая суматоха, будто здесь происходила одна из грандиознейших битв австро-венгерской армии.
Они уже хотели было покинуть этот пятиэтажный судебный окоп, когда Мартон, проходя мимо двери одного из залов, случайно увидел Пишту, а рядом с ним Пирошку Пюнкешти с матерью, Йошку Франка тоже с матерью. Мартон и г-жа Фицек уселись позади них.
— А вы почему здесь? — тихо спросил Мартон.
— Отец… — в один голос ответили Йошка и Пирошка и указали на сидевших среди конвоиров Пюнкешти Франка.
— А ты что тут делаешь, Пишта?
— Я с Пирошкой пришел.
— А до своего отца тебе и дела нет? — упрекнула его мать, которая хоть и была туга на ухо, но иногда слышала так хорошо, что разбирала даже шепотом произнесенные слова.
— Есть, конечно. Только я знал, что вы туда пошли.
— Тише! — послышался голос председателя суда, и он постучал обручальным кольцом по огромной красной стеклянной чернильнице, стоявшей на затянутом зеленым сукном столе.
Из-за спины председателя на подсудимых глазел добрый лысый Франц-Иосиф.
— Флориан Прокш!
— Так точно, — послышалось со скамьи подсудимых.
— Флориан!.. — прошептала с ужасом г-жа Фицек. Ей уже с самого утра чудилось, что здесь сатана правит судный день.
— Вы, Флориан Прокш, вместе с неким русским скрылись от ареста.
— Так точно, скрылся.
— Почему?
— Потому что имел уже удовольствие быть арестованным. Не люблю сидеть в кутузке.
— Выражайтесь поосторожней…
— Слушаюсь!
— Как зовут того русского? Назовите его, этим облегчите свою участь… Чистосердечное признание поможет вам выйти на свободу.
— Выйти на свободу? — спросил Флориан и вздернул кверху свой кривой нос, точно собака, когда она просит. — Я и вправду могу выйти на свободу?
Пирошка ущипнула Йошкину руку.
— Вправду? — спросил еще раз Флориан, да так подобострастно, что у председателя суда глаза сверкнули от удовольствия.
— Мне вы можете поверить, — ответил он, коснувшись рукой распятия.
— Тогда скажу.
Флориан помолчал сперва, повернул голову вбок и глянул на Пирошку, — казалось, он борется сам с собой.
— Того русского?.. Того русского?.. Его зовут Антон Чехов.
— Как вы сказали?
— Чехов.
В зале расхохотались. Йошку разобрал такой смех, что казалось, он свалится со стула. Пирошка воскликнула: «Ах ты милый Флорика!..» А Пишта, хотя и понятия не имел о том, кто такой Чехов, смекнул, однако, что вышла «знатная штука». Г-жа Фицек не поняла, почему люди смеются, и спросила Мартона:
— Сынок, кто такой Чехов?
— Погодите, мама…
Лицо председателя суда стало красней стоявшей на столе чернильницы.
— Так это же русский писатель.
— Конечно, — ответил Флориан. — Ну и что же? Он и написал то самое письмо в «Непсаву» — на то он и писатель.
— Да ведь
