Чехов давно умер.
— Умер?.. — чуточку смущенно и разочарованно протянул Флориан. — А я и не знал. Знал бы, так…
— Тогда что?
— Тогда Максима Горького назвал бы. Он жив… Это я точно знаю. Уж вы поверьте мне…
— На трое суток в карцер!
— Слушаюсь!
— Отвечайте, где вы проживали без прописки?
— У меня не было квартиры.
— А где проживал тот русский? — быстро спросил председатель, надеясь ненароком вытянуть признание из Флориана.
— Напротив меня.
— Еще трое суток карцера. Вас схватили во время беспорядка на рынке. Что вы там делали?
— Яйца пришел покупать.
— Яйца? Вот он, полицейский рапорт…
Флориан заметил в зале г-жу Фицек. Обрадовался. Заулыбался.
— Ежели вам угодно, господин председатель, я и сам расскажу вам, что случилось на рынке.
— Расскажите все без утайки. И о своей роли тоже…
— Ну еще бы, конечно, расскажу… Захотелось мне позавтракать. Пошел на рынок, спросил, почем яйца. Вернее, надо сказать сперва, что женщины стояли в очереди перед продовольственным магазином. С самой полуночи стояли. Ждали, когда откроется лавка. Те, у кого были дети на руках, стояли отдельно, потому что, сами понимаете, грудные младенцы. Так вот, одна из женщин держала на руках спеленатого младенца, укрыла его с головой. Я подумал: «С чего бы это?» Протянул руку, а младенец как залает. Высунулась из пеленок собачонка и укусила меня за палец. Я страшно разозлился. Бабы тоже. Хлеба нет, сахара нет, картошки нет. Даже конины и то нет. Всю ночь стоят, ждут. А на рынке у торговок и мяса и картошки полно, только не подступишься к ним, так дорого. А тут еще эта собачонка. И поднялся тогда тарарам! Я думаю себе: «Нет, не стану я влезать в это дело!» Короче говоря, подошел к одной торговке и спросил, почем яйца. «Сорок шесть филлеров штука». В десять раз дороже обычной цены. А я за всю неделю только вдвое больше и заработаю. «Это еще что такое?» — заорал я, конечно, потому что уж больно разозлился из-за собаки, да и кровь хлестала из пальца. «Это еще что такое?» — заорал я и, не скрою, случайно пнул ногой корзину с яйцами. Корзина опрокинулась. Я пуще разозлился. Яичница-то вышла из трехсот яиц. Бабы как увидели это — они ведь тоже на собаку рассердились, — как кинутся на торговок, так все и сокрушили на рынке. Прибежали полицейские. Схватили меня. Вот и все. Не будь той собачонки…
— Какой собачонки?
— Какой собачонки? — крикнул Флориан. — Собачонки «Хлеба нет!», собачонки «Сала нет» и собачонки «Мяса нет». И ночных очередей…
— Скажите, чего вы хотели от «Непсавы»?
— Мы написали ей. А она возьми да и помести наше письмо. Испугалась, видно, вдруг да не узнают фамилии тех, кто недоволен. Передайте от меня редакции сердечный поклон! Скажите спасибо ей!
…Председатель вызвал Антала Франка.
— Не стыдно вам? — сказал председатель. — В Германии социал-демократический депутат Людвиг Франк в первый же день войны пошел добровольцем на фронт. И погиб. Когда в рейхстаге объявили о героической смерти Франка, все депутаты встали, социал-демократические тоже, и сообща спели гимн «Deutschland, Deutschland über alles». Что вы скажете на это?
— Тот был такой Франк, а я эдакий, — тихо, но решительно отвечал Антал Франк.
— Вы невежественный, необразованный человек. Вы даже о взглядах своей партии не имеете понятия. Только языком умеете болтать. Бунтовать умеете. Подстрекать… Послушайте, что говорят действительно понимающие люди: «На территории одной нации у работодателей и у рабочих общие интересы. Если бы разорили нашу промышленность и внешнюю торговлю, от этого рабочие пострадали бы больше, чем работодатели. Мы прежде всего немцы, а социалисты потом. Если кто-нибудь называет подобные устремления немецких рабочих империалистическими, мы готовы считать себя представителями подобного империализма». Вот что говорят лидеры немецкой социал-демократии.
— Пусть себе говорят.
— А вы что говорите?
— Как раз обратное. Я говорю…
— А мне неинтересно, что вы говорите. Одной ногой уже в могиле, а все еще подбивает людей на бунт. Даже здесь. Но мы уж позаботимся о том, чтобы вы почаще вспоминали про того честного Франка, да только на фронте, коли вам здесь, в Пеште, пришлось не по душе. Садитесь! Тамаш Пюнкешти!
Пюнкешти встал. Начался допрос. Но когда председатель сказал:
— Вы льете воду на мельницу врага. Вы никудышный венгерец!
Пишта встал и крикнул:
— Дядя Пюнкешти хороший человек! Получше вас!
— Кто этот сопляк? Сколько тебе лет?
— Четырнадцать минуло.
— Ваш сын?
— Нет, не мой сын, но я готов усыновить его.
— Убирайся вон! Что это, цирк для тебя!
— Уж лучше бы цирк был, — произнес Пишта с искренним убеждением и, поднявшись с места, медленно и даже величественно направился к выходу. А у дверей обернулся. — В цирке гораздо лучше, чем здесь… Не бойтесь, дядя Пюнкешти!..
Закончить ему не удалось: служитель вышвырнул его за дверь.
8
Фицеку, как и пообещал следователь, вынесли сравнительно мягкий приговор: три года тюрьмы условно. Но сразу же после суда его призвали в солдаты. В армию надо было идти через четыре недели.
…Совсем стемнело. Мартон с матерью собрались было уже идти домой, когда в коридоре появилась группа арестантов, сопровождаемая двумя конвоирами. Среди арестантов были Фицек и Венцель Балаж.
— Подождите у ворот, — сказал Фицек. — Меня отпустят.
…Домой шли все вместе.
— Радоваться надо, Берта, — сказал Фицек на улице. — За те же деньги меня могли бы и повесить.
— Но ведь…
— Молчи! Если бы ты была на суде…
— Знаю…
И жена рассказала о процессе Франка — Пюнкешти, о русинах, которых передали военному трибуналу.
— Вот видишь!.. Теперь понятно, чему я радуюсь?..
Он задумался.
— Знаешь, Берта, в Венгрии ведь не только русины, но и сапожники тоже национальное меньшинство.
— В армию пойдешь, Фери!..
— А что поделаешь? Ведь и гвоздь, когда его стукнут по голове, сразу влезает в подметку…
— Что же будет с нами, с тобой?
— Что-нибудь да придумаю… Армия все-таки не тюрьма. Мне уже сорок пять лет… Врач сказал, что на фронт не погонят. Ты пособие получишь. Небольшое, но все же… Главное дело, что не повесили… На воле все-таки… Дверь не заперта. Надзирателя нет за спиной. Следователь на допрос не вызывает… Бояться не надо, что ляпнешь чего-нибудь — и беда… Хочу — налево, хочу — направо пойду. Хочу — встану… Как пойдем домой: по проспекту императора Вильгельма или по проспекту Терез? Можешь выбирать, Берта. Вольному — воля… Не знаете вы, что такое воля! Как хорошо на улице!.. — И Фицек глубоко вдохнул прохладный мартовский воздух. — Счастье!..
Счастье его длилось недолго.
Дома Фицек увидел черноглазенького Белу. Мальчик лежал
