Да вот, каждый лист оказался словно из острейшей закалённой стали — первая же волна орков просто исчезла во взметнувшемся фонтане алых брызг и нелепо-белых костей… и убедившийся в действенности своего оружия Лен отпустил этот кипящий вихрь на волю.
И всё же, против шамана оказалось мало даже этого. В ошметьях изрезанной и забрызганной кровью одежды, тот стоял почти столь же недвижно и отбивался щедро возвращаемой ему алмазом силой. Уж никого не осталось вокруг — словно потоп, листвяный вихрь хлынул в пещеры, и лишь донёсшиеся оттуда вопли свидетельствовали о незавидной кончине оставшихся там самок и детёнышей. Только клочки плоти и ещё подёргивающиеся конечности остались от воинов и даже самого вождя — но окружённый слабыми остаточными сполохами шаман держался в завывающем вокруг него вихре, и мрачный огонь всё ярче разгорался в его глазах.
— Ну-ну, — уважительно пробормотал Лен и сделал шаг.
Нет, не вперёд. Не назад, да и вообще ни в какую иную сторону. Шаг на ту сторону бытия. На ту тропочку, которой страшится каждый, но по которой каждому суждено в конце концов пройти…
Во всё восприятие привычно удадрило холодом. И леденящим воем мириад терзаемых душ — но ведун не стал отвлекаться и даже глядеть в ту сторону, где сияли озарённые потусторонним пламенем две половинки Хрустальной Горы. Нет, он пристально и кропотливо осматривал ближайшую к себе окрестность, пинками отгоняя так и кишавшую под ногами мелкую нечисть. Ага… рука его потянулась и всего лишь дёрнула, распустила тот невидимый узелок, который и скреплял доселе незримую нить, держащую на себе жизнь.
Не вышло с той стороны — выйдет с этой… обратно Лен шагнул осторожнее, с опаской. А вдруг тот шаман успел учудить чего? Пожар устроить или землетрус, с него станется.
Нет, обошлось. Отстранённо ведун смотрел, как озиравшийся шаман недовольно взрыкнул, вновь обнаружив исчезнувшего было, оказавшегося столь грозным чужака. Затем волосатые ноздри того недоуменно расширились, втянули не дающий жизни воздух. Почти свинячьи глаза полезли из орбит, меж желтоватых клыков от усилия брызнула розоватая пена… и в этот миг шаман сломался. Словно надутый воздухом пузырь, бессильно опал он к земле, и в тот же миг по-прежнему пилящий его вихрь во мгновение ока изрезал того в клочья, разметал по сторонам и смешал с останками тысяч других.
— Довольно, — Лен уже почти задыхался, когда вымолвил это слово. От усилий всё держать под своим руководством, от усталости, от вида крови.
От ненависти к самому себе, в конце концов…
Лен посмотрел по сторонам, и внезапно его замутило. Насколько хватало глаз, вся долина оказалась завалена самым что ни на есть неприглядным подношением, который так обожает бог войны — изорванной в клочья и ещё только что живой плотью. А теперь она остывала, угасала в ней жизнь, и становилась всего лишь останками.
«А есть ли у орков душа?» — Лен с трудом оторвал взгляд от постепенно стекленеющего взора чисто под шею отрезанной клыкастой головы, которая, казалось, даже сейчас смотрела на него с ненавистью и немой укоризной. Вопрос, конечно, философский… одни жрецы в общем соглашались, что да — наверняка есть. А другие, вроде служителей Белого Бога, отрицали таковую ересь с негодованием и напрочь. Отродья, исчадия тьмы, и все дела…
Сбоку раздалось хныканье и визг, то уже умирающий вихрь пригнал из дальнего отнорка орочьих пещер пару на диво грязных и замурзанных детёнышей.
— У, твари! — Лен сразу отдёрнул протянутую было в их сторону руку, в которую немедля впился зубами лохматый визжащий клубок. И резко, почти без замаха ударил. — А ну заткнуться, порожденья Тьмы!
Словно двух лягающихся и впустую клацающих челюстями волчат, он ухватил парочку за загривки. И вот так, старательно отгоняя от себя думы, что будет он за свои деяния проклят во веки веков, потащил свою добычу туда, где Грендель наверняка уже подготовил обряд.
Он не оглянулся. Словно жар, обжигали спину сотни и тысячи смертей, опаляла естество их растраченная бесцельно и безрезультатно ненависть. И бездумную, какую-то гулко пустую голову ведуна смущала только одна мысль — ах, как же они перед смертью надеялись, что за них кто-то отомстит… Но сделал Лен из того вовсе не тот вывод, какой могли бы люди напрочь мирные и исповедующие принципы непротивления. «А вот, резать вражин надо тщательно, на совесть — так, чтобы и мстить-то не осталось кому» — согласитесь, от таковых кровожадных мыслей иных вовсе бы не малость передёрнуло…
Нервно прохаживавшийся на полянке Грендель зыркнул исподлобья, угрюмо — но промолчал и немедля приступил к делу. Спасибо хоть, ввиду усталости самого Лена от подготовки к обряду избавил.
Поначалу дело не заладилось. Линии семилучевой звезды, начертанной Гренделем как эльф на душу положит, возмущались и визжали нестерпимо тонким звуком. Порою полыхали ярко-багровым, словно раскалённое железо, а то принимались сочиться едким дымком. Наконец, всклокоченный и мокрый от усилий колдун сообразил.
— Вот в эту вершину надо поставить что-то непостоянное, своенравное, — проворчал он и с досадой замолк.
Следует отдать должное Мечеславу, тот сообразил первым.
— Да Рондель поставь! Уж более строптивой животины, чем бабы, даже бессмертные не придумали. Уж на что коза тварь противная, но с бабой ей не тягаться, нет…
Грендель посмотрел было в ответ так, словно тут ему кто-то сотню золотых задолжал, но после некоторых раздумий всё же согласился. И Рондель, прижимая к груди узелок с едой, покорно ступила на пересечение двух дрожащих от напряжения линий. На мятущейся мордашке девицы аршинными буквами оказалось выписано всё то, что она думала о мужчинах вообще и колдунах в частности — но тем не менее, её присутствие сработало неплохо.
Во всяком случае, отдыхавший сидя на валуне Лен сразу почувствовал, как улеглись взвившиеся было незримые вихри, а линии звезды моргнули и медленно начали наливаться глубиной.
— Ад либитум инвайте… — волнуясь, нараспев начал постукивающий в бубен Грендель своё камлание. Закружился на одном месте, подёрнулся потусторонней дымкой.
Пара скованных не столько заклятьем, сколь ужасом, орочьих детёнышей подползла, роняя на медленно обугливающуюся траву ниточку слюны — однако противиться колдуну оказалось всё же не в их силах. Медленно поднялся к нахмурившемуся небу серповидный нож из чёрной бронзы…
На что это было похоже? На долгий, упрямо не желающий прекращаться кошмар. На огненные письмена неведомого языка, выписанные в душном беспросветном мраке. На когтистые лапы, упрямо так и лезущие к твоей душе, обжигающиеся и отдргивающиеся — но снова и снова пробующие с разных сторон.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
