потому что скоро прибудет Жорж Мочан. Томас был шапочно знаком с Мочаном до войны, когда тот, по поручению своего богатого отца, зашел предложить помощь Катиным родителям, если они надумают искать убежище в Швейцарии. Когда Катины родители покинули Германию, между ним и Катей поддерживалась регулярная переписка, и Мочан ясно давал понять, что, если Манны решат перебраться в Швейцарию, они могут рассчитывать на него.
– Это человек редкой воспитанности, – сказала Катя. – Мои родители его обожали.
Когда прибыл Жорж, атмосфера изменилась. Даже официанты стали вежливее, а администратор лично подошел к их столу осведомиться, все ли их устраивает.
Жорж, которому было слегка за тридцать, был высок и безупречно одет. Томас гадал, уместно ли будет назвать его утонченным, как изящную серебряную безделушку, покрытую изысканной резьбой. Но стоило Жоржу заговорить, и ощущение рафинированности ушло; голос у него был глубокий, мужественный и властный. Он выглядел и держался как богатый человек, но было в нем что-то еще, – ощущение, которое Томас успел забыть. Эта черта сохранялась в Эдгаре фон Икскюле, но в нем она выглядела надломленной, в то время как Мочан купался в своем богатстве. Жизнь в окружении книг, картин и музыки была для него естественной, так же как присутствие в его жизни слуг и тех, кто готовил ему еду. Было в нем что-то особенное, легкая нотка заносчивости. Даже за тем, как Жорж сидел за столом и пил чай, стояли поколения, привыкшие жить в свое удовольствие в безопасной Швейцарии. Томас едва не рассмеялся, заметив, с каким восхищением взирает на него Моника. Затем он перевел взгляд на Катю и Эрику, которые тоже не сводили с Мочана восторженных глаз.
Проглядев вырезки из газет, Жорж пожал плечами.
– Не стоит обращать внимания, – сказал он. – Злобу немцев ничем не унять.
После чего он дал понять, что явился не просто с визитом, а готов предложить помощь.
– Проблема, с которой вы столкнетесь в Германии и в Восточной зоне, – это как туда въехать и как оттуда выехать. Вы не можете ждать на железнодорожных станциях. На Востоке вас не должны видеть в официальных автомобилях. Мой «бьюик», незаменимый на швейцарских дорогах, вполне сгодится для Германии, к тому же я предлагаю вам себя в качестве шофера. Я даже готов надеть униформу.
– Вы и без униформы хороши, – сказала Катя.
Томас видел, что она открыто флиртует с этим молодым человеком.
Было условлено, что Жорж отвезет их в Вульперу, где они отдохнут, после чего заберет их там, и они поедут во Франкфурт, Мюнхен и, если решат, в Веймар. Эрика отправится в Амстердам, Моника вернется в Италию, а Михаэль продолжит турне.
Когда Мочан привез их в отель «Швейзерхоф» в Вульпере, Томас едва удержался, чтобы не попросить его хотя бы на день оставить их с женой наедине. Он хотел обсудить с Катей предстоящий визит в Германию.
– Я не знаю, как меня примут. Я даже не знаю, зачем туда еду.
– Вы должны понимать, что проиграете при любом раскладе, – сказал ему Мочан. – Останетесь в Калифорнии – вас возненавидят. Вернетесь – вас будут ненавидеть за то, что раньше вы жили в Калифорнии. Посетите только Западную Германию, назовут американской марионеткой. Заедете в Восточную, заклеймят попутчиком. И везде вас повезут смотреть местные святыни, тюрьмы, места, где совершались зверства. Никому это не доставит удовольствия, кроме вас, а вы испытаете удовольствие только при мысли, что скоро вернетесь в Калифорнию. Война закончена, но она отбрасывает длинную тень, остались обиды, и, пока вы будете там, все обиды будут адресованы вам.
В отеле Жорж попросил позвать администратора. Томас видел, как он сует крупную купюру старшему портье. Представив Маннов администратору и недолго с ним пошептавшись, Жорж приготовился их оставить.
– Ваши имена не будут вписаны в гостевые книги. Номера взяты на мое имя. Важно, чтобы никто вас здесь не нашел. Вас кто-то уже спрашивал, вероятно репортер. Но в этом отеле вы в безопасности.
Когда они поднимались в лифте, Томас ждал, что Катя останется ужинать у себя в номере. Однако, подойдя к двери, она остановилась и сказала, что хочет поужинать вдвоем.
Разглядывая с балкона номера долину, Томас подумал, что Клаус не остался бы равнодушным к возвращению отца в Германию. Было бы славно каждый вечер выпивать вместе с ним и с Катей в вестибюле гостиницы, Клаус высказывался бы о произнесенных речах, поведении чиновников и настроении слушателей. Новая, разделенная Германия была экспериментом, о котором Клаус мог бы написать книгу.
Честно говоря, для всего этого Томас был стар. Ему хотелось сидеть в своем кабинете, думать о новом романе и надеяться, что проживет достаточно долго, чтобы его дописать. На своем веку он повидал не одну Германию. Новая будет развиваться без него и без Клауса.
За обедом Катя рассказала ему, что Мочан родился в России и одинаково хорошо говорил по-немецки, по-русски, по-французски и по-английски.
– Его семья заработала там состояние.
– Я не знал, откуда у них деньги.
– Сначала меха, – ответила Катя. – Поэтому они оказались в России. Теперь, как объяснял Жорж моей матери, деньги делают себя сами. И, как многие швейцарцы, его отец хорошо заработал на войне.
Неделю спустя Томас и Катя сели на ночной поезд до Франкфурта, а Мочан перевез их багаж на своем автомобиле.
В немецкие газеты приходили угрожающие письма, поэтому швейцарская полиция сопровождала их в пути, привлекая всеобщее внимание. Во Франкфурте, пока их перевозили с полицейским эскортом в гостевой дом в Кронберге, они успели заметить горы обломков в просветах между домами. Целые улицы были снесены с лица земли. Даже тусклое серое небо казалось окоченевшим, словно небо тоже разбомбили, стерев с него цвета. Здание, мимо которого они проезжали, было разрушено до основания; лужи и засохшая корка грязи блестели там, где стояли коммерческие строения. Одинокие фигуры, бродившие по разбитым улицам, – и те выглядели жалкими и понурыми.
Когда они оказались на перекрестке, где стояли полуразрушенные дома, Томас сжал Катину руку. Странным образом эти руины еще больше, чем пустоши, подчеркивали картину разрушения. В коробках с выбитыми окнами и провалившимися крышами угадывались очертания былых строений. Томас разглядывал дом, весь фасад которого был снесен взрывом, обнажившим этажи, словно в многослойной театральной декорации. Он видел радиаторы в стене на первом этаже, которые выглядели более чем неуместно.
Мочан согласился, что собравшимся журналистам следует сказать, что до завтра Томас не дает интервью.
Вечером, во время большого приема, Томас ощущал себя словно во сне. Люди спрашивали, помнит ли он их по давно забытым
