не дать-таки ему по зубам. Зубоскалить о попытке уничтожения моих людей я не позволял никому. До этого дня.
- Вы поделились весьма важной для меня информацией, мистер Дюкетт, - каким-то чудом сумел сдержаться и говорил спокойным, нейтральным тоном, - что же вы хотите от меня за шанс спасти моих людей?
- Одного срыва планов Онслоу будет вполне достаточно, - перестал ёрничать и заговорил серьёзно Руфус, - однако если вам удастся спасти своих людей или хотя бы достаточное их количество, я прошу связаться со мной. Я хотел бы подрядить «Солдат без границ» на одно дело. Весьма опасное, но очень прибыльное.
- Почему именно «Солдат без границ»? – прищурился я.
- Потому что никто другой не потянет, - честно ответил Дюкетт, - да и вряд ли кто-то ещё возьмётся за это дело. Рассчитываю я только на вас.
Репутация порой весьма опасная штука – и сегодня она сыграла со мной злую шутку. Я был обязан Дюкетту шансом на спасение своих людей, однако после мне придётся влезть в очередную авантюру, подставив их. Оставаться в долгу у Руфуса я не собирался.
Странно оборачивается дело, я ненавидел Альбу, этот бетонный ад давил на меня, однако теперь мне придётся сменить его на другой – и отчего-то три урба, образующие столицу Содружества, стали казаться вовсе не такими уж жуткими. Особенно по сравнению с зелёным адом, что ждёт меня в Афре.
Ад второй. Зелёный
Глава девятнадцатая
Все приходят к Рику
Забавно, что крупнейший город в бывших колониях Священного Альянса в Афре называли за глаза Чёрным Рейсом, намекая на его красоту, сравнимую с самым очаровательным городом Эрды – столицей Розалии. Тем самым, что прозван, Город, который всегда с тобой, или Город, который никогда не спит. Сам я в Рейсе не бывал даже проездом, хотя всю войну в вонючих траншеях мы мечтали о его широких проспектах и узких улочках, где доступны любые удовольствия. Да и о каких удовольствиях мы могли думать в окопах – о самых простых, куреве, выпивке и бабах, к этому в итоге сводятся все солдатские грёзы. Забавным в неформальном названии города было то, что на всех картах он именовался не иначе как Домицилиабланка или просто Домабланка, то есть белый дом в переводе с веспанского диалекта лингвановы.
Город был очень большой по африйским меркам, хотя и не дотягивал размерами до урбов Золотых земель, и очень старым и очень пыльным. Жёлтая пыль пропитывали здесь всё. Она скрипела на зубах, когда ты ел, сыпалась с тебя, когда ты приходил с улицы, стекала грязью на пол, когда мылся. С водой здесь проблем не возникало, если ты не против мыться морской – пресную берегли для питья и приготовления пищи. Все колодцы охранялись моими людьми, которые заодно поддерживали около них хоть какое-то подобие порядка. Парни не любили дежурства у колодцев, предпочитая иметь дело с веспанскими касадорами, но только не сотней-другой невыносимых женщин, горланящих на сотне разных диалектов, призывая охрану колодца то в свидетели, то в третейские судьи в вечных спорах из-за места в очереди.
К полудню город раскалялся так, что невозможно было дышать, и на улицах никого не оставалось. Расходились даже очереди к колодцам. Город пустел, словно вымер. Именно это время, несмотря на жестокую жару, иссушающую мозги и дерущую горло наждаком, я любил больше всего. По крайней мере, на несколько часов над Домабланкой повисала благословенная тишина. В остальное время, до самой поздней ночи, город жил необычайно кипучей жизнью, и от постоянного гвалта можно было сойти с ума. Я думал, что привык к шуму в Альбе, где никогда не прекращалось автомобильное движение, а заводы работали круглые сутки, но здесь он был совсем другой. Не гул от тысяч и тысяч работающих машин и механизмов и автомобильных двигателей, но непрекращающийся галдёж миллионов людей, говорящих одновременно на сотне диалектов, иногда не понимающих друг друга, а потому постоянно повышающих голос. В полдень же, когда жара становилась невыносимой, город хотя бы на пару часов замолкал, и я наслаждался этим.
Как обычно, мы занимали столик в углу лучшего (на самом деле, единственного более-менее приличного) заведения со всей Домабланке. Держал его мрачный альбиец Рик Богарт с тёмным прошлым и весьма странными привычками. Был он человеком довольно привлекательным, однако никто из здешних красоток не сумел затащить его не то что под венец, даже в постель. Многие считали его гомосексуалистом, однако завсегдатаи «Оазиса» - лучшего борделя в городе, знали, что он регулярно наведывается туда к самым дорогим дамочкам, предпочитая продажную любовь.
Несмотря на то, что с помощью «Солдат без границ» к власти в Кого пришёл местный лидер, чьё имя мог выговорить один только Миллер, аурелийцев вовсе не резали на улицах, как писали «жёлтые» газеты в Золотых землях. Многие из старой колониальной администрации, особенно те, кому почти ничего не светило при грандах и благородных донах, занимавших все более-менее значимые посты, остались в свободном Кого, принеся присягу его народу и лидеру. Кое-кто сделал весьма приличную карьеру. Ну а Рик Богарт же держал здесь кафе и ночной клуб ещё при веспанцах, и при новой власти закрывать его не собирался. Заведение его считалось в Домабланке – бывшей столице колоний, а ныне – свободного Кого, элитным и сюда не считал зазорным заглянуть министр внутренних дел, бывший комиссар полиции, отличавшийся, как говорят, отменной продажностью, и сам лидер нового государства. Это было лучшей защитой для Рика, ну и тот факт, что здесь постоянно находился взвод «Солдат без границ».
Я провёл в Домабланке почти неделю, но никак не приблизился к разгадке опасности, нависшей над моими людьми. Уверен, тогда, в заброшенном охотничьем домике, Руфус Дюкетт не лгал мне – не в том положении он был, чтобы лгать в лицо. Я нужен ему вместе с моими людьми – для чего, отдельный вопрос и задаваться им пока нет смысла. Сперва надо вытащить парней из Афры. А ведь я считал, что здесь у них есть шансы пережить мясорубку, что началась после заварухи в том грёбанном розалийском урбе, будь он трижды неладен. Но нет, хуже того, на «Солдат без границ» и на меня лично повесили всех собак, да ещё и продолжали вешать дальше.
- Грёбанные желтомордые подставили нас по полной, - едва не плевался ядом, пересказывая те события, Оцелотти. – Без нас они никогда не разбили бы ублюдка Наварра. Он крепко
