а какой мастеровой, ежели он даже чертёж прочитать не может⁈ Конечно же надобно грамоте учить, без этого совершенно невозможно… Чертёж!» — Агафья открыла глаза и быстро встала с кровати.
Картонный футляр с чертежами для Ивана Ивановича так и лежал на столике. Настроение было прекрасное и она решила ещё раз проверить свои чертежи. Да и для патента, ежели Иван Иванович ещё его не сделал, эти чертежи не годились, поэтому всё равно с них надобно сделать копии в обычной саженно-аршинной системе.
Агафья подошла и взяла футляр, желая ещё раз проверить свою работу и пересчитать все размеры, чтобы дополнительно попрактиковаться в новой десятеричной системе. Она потрясла картонный футляр, но из него ничего не выскользнуло. Внутри было пусто, чертежи пропали…
* * *
Мой разговор с Пименом, который состоялся несколько дней тому назад, показал, что интерес старца в наших заводских делах вполне понятный — он, судя по всему, действительно считал, что только таким способом можно по-христиански облегчить жизнь приписных крестьян, а монахам приобрести полезный навык обжига кирпича и строительства зданий. Как я понял, монастырь планировали перестраивать по той же причине, по которой Фёдор Ларионович Бэр хочет перестроить весь посёлок при Барнаульском заводе. Пожары были бичом этих мест, а монастырские постройки сплошь и рядом горели почём зря по всей Сибири.
В общем, Пимен оказался вполне порядочным человеком и ничего скрывать не собирался. По крайней мере, мне он всё больше казался действительно прозорливцем, но не по причине какого-то таинственного дара, а просто из его житейской мудрости и опыта крестьянской жизни.
Сейчас я опять шёл к Пимену, так как полагал, что ему следует знать о нашем плане по постройке богадельни. Почему я так думал? Ну, наверное, из соображений совести и потому, что мне хотелось обсудить это предприятие с человеком честным и не состоящим в чиновничьих и каких-либо церковных должностях.
Пимен опять стоял в храме в накинутом на голову том же монашеском чёрном остроконечном капюшоне. Я сейчас более внимательно разглядел этот капюшон и различил по его краям не просто узор из старославянских букв, а складывающиеся из них слова. На самой макушке был вышит небольшой крест, а на лбу и затылке какие-то крылатые существа, скорее всего ангелы или что-то вроде того. Сзади от капюшона опускалась на спину Пимена полоса чёрной материи, и такая же полоса опускалась ему на грудь.
Я попробовал прочитать слова на узоре по краям капюшона и разобрал с удивлением текст. Да, действительно, этот текст вначале казался нечитаемым, да и старой кириллицы я не знал, но оказалось, что слова вполне можно разобрать. Буквы были вычурными, но вполне знакомыми и я прочитал «стый бже стый кръпкiй стый безсмертный помилуй насъ». Я расшифровал надпись как «святой боже, святой крепкий, святой бессмертный помилуй нас». Вполне оказывается читаемо.
«Да уж, точно, крепости нам бы сейчас не помешало…» — размышлял я, пока священник в тёмно-фиолетовых одеждах нараспев зачитывал положенные ритуальные тексты.
Постояв ещё какое-то время я вышел на улицу. Вдохнул свежего воздуха и стал прохаживаться по церковному двору, ожидая, когда всё закончится и Пимен выйдет из помещения церкви.
Ждать пришлось довольно долго, но вот ударил несколько раз колокол и в храмовых дверях стали появляться люди.
Пимена всё не было, и я уже было забеспокоился, что он остался для какого-то специального ритуала, где присутствуют одни только монахи. Решил опять зайти в церковь, но в дверях наконец показался Пимен.
— Отце Пимен, помолись о сыночке моём… — к Пимену подошла худая и маленького роста баба, закутанная в толстый платок и смотрящая из него жалостливыми большими глазами, сложила перед собой ладошки и поклонилась старцу.
— Помолюсь, милая, помолюсь, как дитя зовут?
— Так Фёдором нарекли, он в горячке третий день ужо мучается, а мне же и помощника никого не осталось, вот сынок только один, Федюшка мой…
— Ничего, милая, я помолюсь, попрошу Феодосия святого Господу предстоять за дитя, раба Божиего Фёдора. Ты иди, да только и питием травяным да не сильно горячим его пои, там глядишь и даст Господь исцеление, — Пимен поклонился женщине. — Да не сильно горячим смотри пои, чтобы настой тёплый был, а то проку-то меньше будет чем убытку. Иди с Богом.
— Спаси Господь нас грешных, да на тебя уповаю, отец Пимен, — она чуть было не прослезилась, но Пимен строго её остановил:
— Ты это дело брось, лукавым не искушайся и меня не искушай, чего это ты на меня уповаешь, а? Кто я таков, чтоб упованием быть? На Господа милосердного одного уповай и своё дело не забывай.
— Прости меня, отче, дуру меня прости, — сразу успокоилась баба и ещё раз поклонившись пошла к воротам.
Пимен посмотрел в мою сторону, прищурился и подошёл:
— Будь здоров, Иван Иванович, видел я, что на службе ты был.
— Был, отец Пимен, верно, — я решил называть Пимена как и все, чтобы как-то наладить более близкий контакт что ли, хотя… говорить ему «отец Пимен» мне на самом деле было легко и даже естественно, так же как говорят старому человеку просто «отец». — А вы женщине-то смотрю травяные отвары от болезни посоветовали?
— Чего это ты мне на «вы» заговорил, чай не в Канцелярии мы с тобой, а?
— Да как-то… — я немного смутился, но посмотрел на Пимена и сразу успокоился. — Так что же, отец Пимен, выходит не молитвой одной лечатся люди, так ведь?
— Молитва душу лечит, а это дело самое первое. Что же за отвары травяные, так нам Господь разве разумения не дал, чтобы мы его для дела доброго применяли? Вот вся красота в том и состоит, чтобы разумением добро стяжать и человеколюбие.
— Что же, про разумение ничего возразить не могу, его и правда для доброго дела применять лучше всего… для крепкого результата чтобы.
— Ну так вот, сам же ты на свой вопрос и ответил, — весело посмотрел на меня Пимен. — Оно же всегда так, что ежели без суеты и с глубоким вниманием рассмотреть наши вопросы, так в них и ответ любой уже имеется. Вот и выходит, что порой и спрашивать нет нужды, ежели сам-то разумением своим основательно прилагаешься.
Я, конечно, мог бы поспорить с Пименом об источнике нашего ума, сказать ему про миллионы лет эволюции, но сейчас такой спор показался мне совершенно неуместным и даже глупым.
