Если же это так и если одно из всех свойств телесных есть описуемость, то очевидно, что и Бог описывается во плоти или красками, или другим способом. Ибо то и другое из двух совершенно необходимо: если Он явился во плоти, то и описывается во плоти; одно другому соответствует, одно от другого зависит. Если же неистинно второе, то также и первое; но первое истинно, следовательно, и второе. Таким образом, и по Божественному учению, и по общему смыслу нелепо не исповедовать Бога описуемым во плоти, если Он явился во плоти. Потом и в другом месте доблестный муж говорит: «Я слышал, что некоторые предлагают живописать и необъятного Сына Божия; трепещи, слыша это»[1143]. Но кто из имеющих ум не посмеется над суемудрым? Разве он не читал, что взяли Иисуса и связали Его, и отвели Его сперва к Анне (Ин. 18:12–13)? И еще в другом месте: взяли тело Иисуса и обвили его пеленами с благовониями (Ин. 19:40). Разве он не исповедует Иисуса Богом? (515) Если же Он – Бог, то как Необъятный был взят и связан? Не очевидно ли, что во плоти, как исповедал премудрый Павел? Да умолкнет же и этот обманщик, неистовствующий против Христа! Если бы он еще услыхал, что мы имеем и ядомого Бога, то, может быть, не только содрогнулся бы, но и расторгся бы, не вынося такой вести. [Col. 1217] Но что говорит Христос? Иядущий Меня жить будет Мною (Ин. 6:57). А он не иначе может быть принимаем в пищу, как во плоти. Подлинно, Христос, будучи вместе Богом и человеком совершенным, может быть называем по обоим естествам, из которых Он состоит, и по обоим в собственном смысле может быть представляем, так как свойства того и другого в единстве Лица Его не уменьшаются и не смешиваются. Свидетель этих слов – Сам Бог и Слово, Который в одном месте говорит: ищете убить Меня, Человека, сказавшего вам истину (Ин. 8:40), хотя говоривший это был и бессмертным Богом; а в другом месте говорит: вы говорите: богохульствуешь, потому что Я сказал: Я Сын Божий (Ин. 10:36), хотя сказавший это был и Сыном Человеческим (см. Ин. 1:51; 3:13). Таким образом, уделяя тому и другому естеству то, что свойственно тому и другому названию, мы нисколько не заблуждаемся.
Итак, и об этом изречении кончено. Какое же – Феодота? «Мы приняли составлять образы святых не из вещественных красок на иконах, но научились изображать их добродетели сказаниями о них в писаниях, как бы некоторые одушевленные иконы, возбуждаясь этим к подобной и ревности; ибо пусть скажут выставляющие такие изображения, какую они могут получить от этого пользу или к какому духовному созерцанию возводятся они чрез это напоминание? Очевидно, что это – тщетная выдумка и изобретение дьявольской хитрости»[1144]. Начало речи немедленно порицать не следует, хотя оно и приготовляет к последующим нелепостям. Многие и из святых учителей считают повествование словами полезнее изображения на иконах, (516) не отвергая, впрочем, ни одного из них, а другие наоборот; но то и другое равны, как говорит Василий Великий: «Что повествовательное слово передает через слух, то живопись показывает молча через подражание»[1145]. Не все живописцы и не все повествователи, но какою Бог каждого наделил мерою благодати.
Поэтому, оставив это предложение, обратимся к последующему. «Ибо пусть скажут выставляющие такие изображения, какую они могут получить от этого пользу или к какому духовному созерцанию возводятся они чрез это напоминание?» Со своей стороны спросим доблестного мужа: какой пользы и какого священного созерцания нельзя заимствовать отсюда? Если свойство иконы – быть подражанием первообраза, как говорит Григорий Богослов[1146], и в образе усматривается первообраз, как говорит премудрый Дионисий [Ареопагит][1147], то очевидно, что от подражания, [Col. 1220] то есть от иконы, происходит много пользы и чрез это подражание возбуждается обильное духовное созерцание первообраза. Свидетель – сам божественный Василий, который в одном месте говорит: «…чествование образа восходит к первообразу»[1148]; если же восходит, то, без сомнения, и нисходит от первообраза к образу. Никто не будет столь безрассуден, чтобы назвать чествование бесполезным или не признать подражание отображением подражаемого, так что «одно находится в другом», по словам божественного Дионисия[1149]; а что может быть полезнее и способнее этого возводить горе? Подлинно, икона есть замена личного созерцания и, употреблю ближайшее сравнение, есть как бы лунный свет в отношении к солнечному свету. Если же это не так, то какую пользу приносила древним скиния свидения, бывшая отображением предметов небесных? И там, между прочим, были херувимы славы, осенявшие очистилище (Исх. 25:20), то есть изображения, подобные виду человеческому; всё возводило горе и способствовало созерцанию служения в духе (ср. Ин. 4:23). При таком предположении напрасно было бы у нас и изображение Креста, напрасно и изображение копья, (517) напрасно и изображение губки, ибо и это – подражания, хотя и не человекообразные; напрасно и всё то, что предано нам, скажу словами Дионисия, в чувственных образах, посредством которых, говорит он, мы по возможности восходим к духовным созерцаниям[1150]. Далее, одна из пяти сил души есть воображение[1151]; воображение же может представляться некоторою иконою, ибо в той и другой находятся изображения. Следовательно, не бесполезна икона, уподобляющаяся воображению. А если бесполезна [вторая], важнейшая, то тем более – [первая], нижайшая, которая слабее, и она напрасно существует вместе с природой; и если она напрасна, то [таковы же] и сродные с нею силы: чувство, понимание, суждение, ум. Таким образом, естественное учение возвышеннейшими соображениями обличает в безумии презрителя иконы или воображения. Я же и в другом отношении восхищаюсь воображением. Некоторые говорят, что одна женщина, во время зачатия вообразив эфиопа, родила эфиопа. Подобное тому известно и о праотце Иакове, когда он острогал жезлы, от воззрения на которые животные рождались пестрыми, и – о, чудо! – подобное иконе воображение оказалась довершением производительной силы (Быт. 30:37).
Впрочем, [обратим] речь к настоящему предмету. «Пусть скажут выставляющие такие изображения, какую они могут получить от этого пользу или к какому духовному созерцанию возводятся они чрез это напоминание». Но, любезный, кто, посмотрев внимательно на картину с правой или с левой стороны, отходит от нее, не получив впечатления в уме: от прекрасной – прекрасного, а от постыдной – постыдного, так что часто, и дома находясь, то сокрушается, то волнуется страстью? Не случается ли иногда, что кто-нибудь, заснув, пробуждается от ночных представлений с радостью или скорбью? Если же тогда бывает так, то тем более при изображениях [Col. 1221] наяву взирающий необходимо получает то или другое расположение. Разве ты, любезнейший, не читал, что древние служили образу и тени небесного (Евр. 8:5)? Что? Не икона ли то и другое? Не иконою ли они были возводимы к созерцанию небесного? Не образом ли, скажу словами Давида, ходит всяк человек (Пс. 38:7)? И сам ты, иконоборец, не (518) образ ли Божий, не по подобию ли отца рожден и не изображаешься ли на картине? Или ты один без образа, как не человек, а выродок, и потому так думаешь и о святых?
Но чтобы речь об этом получила большую достоверность, мы, оставив собственные рассуждения, представим самые светила вселенной, которые ответят тебе на вопрос. Григорий Нисский говорит: «Я часто видал на иконе изображение страдания и без слез не проходил этого зрелища; так живо искусство представляет зрению событие»[1152]. Златоуст: «Я с любовью смотрел и на вылитое из воска изображение, исполненное по благочестию, ибо я видел на иконе Ангела, прогоняющего толпы варваров, видел попираемые племена варваров и Давида, истинно взывающего: Господи, во граде Твоем образ ихуничижиши (Пс. 72:20)»[1153]. Кирилл Александрийский: «Я видел картину на стене, деву, ратоборствующую на ристалище, и не без слез взирал на это зрелище». Григорий Богослов: «На ней[1154] был начертан образ Полемона, и эта блудница, увидев [его] (а он имел почтенный вид), тотчас ушла, пораженная этим зрелищем и устыдившись написанного, как бы живого»[1155]. Василий Великий: «Восстаньте теперь предо мною вы, славные живописатели подвижнических заслуг; добавьте своим искусством это неполное изображение военачальника; цветами вашей мудрости осветите неясно представленного мною венценосца; пусть я буду побежден вашим живописанием доблестных дел мученика; рад буду признать над собою и ныне подобную победу вашей крепости; посмотрю на эту, точнее изображенную вами, борьбу руки с огнем; посмотрю на этого борца, живее изображенного на вашей (519) картине. Да плачут демоны, и ныне поражаемые у вас доблестями мученика; опять да будет показана им палимая и побеждающая рука»[1156]. Видишь ли, как один предпочитает словесному изложению живопись, в которой заключается такая Божественная сила, что от нее и бесы плачут; как другой называет живописное изображение столь почтенным, что оно служит к вразумлению блудницы; как еще иной не без слез отходит от живописного зрелища, видев на картине ратоборствующую мученицу; как опять другой называет любезным вылитое из воска изображение, как бы видев в нем первообраз; потом как и следующий за ними также не без слез отходит от картины, [Col. 1224] как бы лично видев самый предмет ее? Посмотри, сколько благ; вникни, сколько пользы. Услышав же на свой вопрос ответ не от того или другого из маловажных и ничтожных людей, но от самих мужей, говоривших Духом Божиим и громогласно оглашающих вселенную, доскажи, умствователь, и конец твоей речи. «Очевидно, что это – тщетная выдумка и изобретение дьявольской хитрости». Благовременно здесь громко воззвать: ужаснися, небо, о сем (Иер. 2:12); тщетной выдумкой и изобретением дьявольской хитрости названы священные догматы богоносных [отцов]! Но не так, о величайший из обманщиков, а напротив – на тебя надобно направить извержения языка твоего.
