– Китайский поклон, Чагатай, с растяжкой, – холодно подсказал Чингис. – Хоть ты и ранен, но мог бы это сделать.
Лицо Чагатая побагровело, когда он осторожно разлегся на полу и прикоснулся лбом к холодному камню. Нетрудно было сообразить, что отец подвергнет его суровому наказанию, если он попытается уклониться.
Угэдэй как будто был очень доволен тем, что Чагатай лежит перед ним на полу. Юный наследник так и светился, когда Чагатай произносил ритуальные слова. Потом тот схватился за трость и с ее помощью с трудом поднялся на ноги. Стоя среди толпы, Яо Шу тоже не смог сдержать улыбки. Монах подумал, что на белом свете и в самом деле действует закон кармы, раз уж он дожил до того момента, когда у него на глазах глупого мальчишку унизили принародно. Необходимость в отмщении исчезла, и монах почувствовал пустоту в своей оскверненной душе. Яо Шу угрюмо покачал головой. До чего же он докатился, в кого превратился среди монголов? Но у него появился еще один шанс, и монах пообещал самому себе возобновить проповеди и вернуться к просвещению ханских сыновей. Монах весь засиял при мысли о занятиях с Угэдэем. Паренек все схватывал на лету, и, если бы удалось укротить его врожденное жестокосердие, из него вышел бы замечательный хан.
Немало времени ушло на то, чтобы каждый из собравшихся в зале принес клятву верности Угэдэю. Все закончилось только к рассвету, когда небо на востоке стало светлеть. Чингис не позаботился о том, чтобы в зал принесли хотя бы воду. И как только последний военачальник поднялся с колена, по дворцу прокатился гул ликования. Все понимали, что в эту ночь видят рождение новой династии. Под взором великого хана радовались даже командиры Джучи и Чагатая, довольные тем, что не пролилась кровь.
Чингис поднял руку, чтобы успокоить зал:
– Теперь возвращайтесь в свои дома и расскажите всем, что вы видели здесь. Сегодня же устроим пир в Самарканде, чтобы отпраздновать такое событие.
Веселая толпа потянулась к выходу на противоположной стороне тронного зала, но Чингис внезапно принял серьезный вид:
– Хачиун! Вы с Хасаром останьтесь. Ты тоже, Тэмуге. Есть одно незаконченное дело, для которого мне понадобятся мои братья.
Все трое братьев в удивлении остановились, и Чингис повернулся к трону, возле которого все еще сидел Кокэчу:
– Нас ждут кони, шаман. Ты поедешь со мной.
Кокэчу склонил голову, скрывая недоумение:
– Как прикажешь, великий хан.
С восходом солнца Чингис вместе с братьями, шаманом и запасной лошадью не спеша выехали из Самарканда. Тэмуге поначалу задавал вопросы, но, не получая на них ответов, в конце концов замолчал. Никто больше не нарушал тишины, хотя ни один из них не знал, куда едет Чингис и почему в такой радостный день он оставался молчаливым и мрачным.
Монгольский улус располагался в нескольких милях от Самарканда, вдали от тех мест, где гремели сражения. Достигнув внешнего кольца юрт, Чингис не остановился и поехал дальше, мимо просыпавшихся жилищ, коптивших небо ленивыми струйками дыма. Несмотря на ранний час, повсюду уже чувствовалось оживление. Монголы любили пору раннего лета, когда солнце дарит ласковое тепло, не докучая удушливым зноем. Чуть дальше к северу протекала река и лежали озера, поэтому воздух был достаточно влажным, и каждое утро на траву выпадала роса, искрясь и переливаясь на солнце, перед тем как испариться до следующего утра.
Те, кто уже был на ногах, замирали в благоговейном трепете и приветствовали хана и его братьев, склоняя голову перед самыми могущественными людьми среди монголов. Только собаки лаяли что есть мочи, однако Чингис не обращал на них внимания, уверенно продвигаясь вглубь лабиринта улиц. Проехав на широкой повозке мимо собственной просторной юрты, хан наконец остановился и спустился с коня возле маленькой юрты своей матери.
– Нохой-хор! – негромко крикнул Чингис, одновременно и приветствуя, и прося мать о том, чтобы посадила на привязь своего пса, пока тот не набросился на непрошеных гостей.
Чингис никогда не любил собак и не держал их. Подождав немного, он повернулся к приехавшим вместе с ним. Эта группка людей составляла правящую элиту монгольского народа. Только Угэдэй соответствовал им по рангу, да и то лишь с прошлой ночи.
– Подождите здесь, – сказал Чингис и пригнулся, открывая маленькую крашеную дверь жилища.
Внутри еще царил мрак. Мать до сих пор не откинула войлочную занавеску в потолке юрты, чтобы впустить дневной свет. Первые его лучи проникли в дом через открытую дверь, осветив лежавшую на постели сгорбленную фигуру. Пес спал, свернувшись калачиком у ног Оэлун. Заметив вошедшего, он оскалил клыки и тихо зарычал. Чингису пришлось остановиться у входа.
– Выведи пса на улицу, мать. Мне надо поговорить с тобой.
Оэлун нехотя раскрыла глаза, налитые кровью после арака, который помогал ей забыться сном. Один глаз почти сразу закрылся, и Оэлун скривилась от тяжелой головной боли. В юрте пахло мочой и чувствовался крепкий запах немытого тела. Чингису стало стыдно за растрепанные и непокрытые, убеленные сединами волосы матери. Давно следовало отвлечь мать от ее горя. Она выглядела совершенно разбитой, превратилась в древнюю старуху. Пока Чингис рассеивал свою печаль, завоевывая города, заполняя время планами и действиями, мать оставалась наедине со своим несчастьем, и одиночество съедало ее.
Чингис со вздохом снова выглянул на улицу, щурясь от яркого света:
– Хачиун, ты нужен мне. Уведи собаку. А еще надо принести что-нибудь поесть, чая и дров для печки. Ты принесешь, Хасар?
