Чингис отступил назад, пропуская Хачиуна, чтобы тот вывел пса. Когда Хачиун подошел ближе к собаке, та подскочила и с лаем накинулась на него. Хачиун просто ударил пса по морде и оттащил от постели, выпроводив пинком за дверь.
– Не тронь собаку! – раздраженно сказала Оэлун.
Усевшись на постели, она поняла, что к ней пришли сыновья, и машинально начала поправлять волосы. Чингис заметил теперь, что за прошедшие месяцы мать ужасно исхудала. Он чувствовал вину за то, что не велел кому-нибудь присматривать за ней. Он был уверен, что Чахэ и Бортэ приносят ей еду и меняют белье.
– В чем дело? – спросила Оэлун, морщась от гудящей в голове боли.
Бросив приглаживать непослушные волосы, Оэлун опустила руки на покрытые одеялом колени, показав пожелтевшие ногти с черной грязью под ними. Женщина обратилась к Хачиуну, но тот лишь пожал плечами и посмотрел на Чингиса.
– Выпей горячего чая с солью, и мы поговорим, – угрюмо ответил Чингис.
В маленькой юрте было слышно, как заурчало в животе Оэлун, и Чингис не удивился, когда его мать откинула засаленное одеяло и поднялась с постели. Женщина молча сунула ноги в мягкие сапоги и направилась к выходу, чтобы дойти до отхожего места по соседству с юртой.
Хачиун смущенно взглянул на брата.
– Ты ради этого привел нас сюда? – спросил он. – Прости, я не знал, что она докатилась до такого.
– Я тоже не знал, – ответил Чингис. – Разве после смерти Тэмулун у меня не было тысячи других дел? – Он выглянул наружу, желая убедиться, что его никто не слышит, и добавил: – Мы все исправим, но не сегодня.
Хасар пришел перед самым возвращением Оэлун, так что она вошла в юрту почти следом за ним. Худоба матери, снова усевшейся на постель, поразила и его. Хасар осторожно обнял Оэлун и, нахмурившись, принялся разводить огонь. Сунув в печку дрова, Хасар с помощью кремня и огнива выбил искру и долго дул на нее, пока под его руками не закраснел маленький язычок пламени.
Чай закипал, казалось, целую вечность, и когда был готов, Чингис собственными руками налил матери первую чашу. Приняв ее, Оэлун выпила пару глоточков, и тепло стало разливаться по ее старому телу, а пустой взгляд становился все более осмысленным.
– Чего ты хочешь, Тэмучжин? – наконец спросила Оэлун, назвав сына его детским именем. Уже давно никто не посмел бы так к нему обратиться.
– Отомстить за сестру, – произнес Чингис почти шепотом.
В полумраке юрты глаза Оэлун были широко раскрыты, и женщина закрыла их, словно слова сына ударили ее под дых.
– Не хочу об этом слышать, – ответила Оэлун. – Приходи завтра, завтра я буду готова.
Но Чингис был неумолим. Взяв из рук матери пустую чашу, он покачал головой:
– Нет, мать. Одевайся, или я пошлю за служанкой. Ты поедешь сегодня со своими сыновьями. У нас дальняя дорога.
– Уходи, Тэмучжин, – произнесла Оэлун голосом более твердым, чем в первый раз. – Забирай своих братьев и уходи. Я готовлюсь к смерти, ты можешь это понять? Я исполнила свой долг перед тобой и твоим народом. Я прошла через все с самого начала, но мне это принесло только горе. Теперь уходи и оставь меня, как ты делал это всегда.
– Я не уйду, мать. Хачиун, скажи Тэмуге, чтобы немного подождал нас. Я сам умою и одену ее, – сказал Чингис почти нежно.
Сдаваясь, Оэлун снова опустилась на постель. Смочив полотенце в ведре с водой, Чингис усадил мать и пригладил ей волосы. Он отыскал на полу костяной гребень и начал аккуратно расчесывать спутанные пряди, стараясь не делать слишком больно.
К тому времени, когда сыновья закончили приводить мать в порядок, солнце уже высоко поднялось над землей. Оэлун все время молчала, хотя радостно встретила своего пса, когда тот вернулся, улучив момент проскользнуть внутрь, и уселся возле ее ног. Сопротивление, казалось, обессилило их мать, и, помогая ей сесть в седло и поставить ноги в стремена, Чингис и Хачиун хранили молчание.
Оэлун неуверенно держалась в седле, поэтому Хасар перекинул ее поводья через голову лошади, привязал их к луке своего седла и повел ее за собой.
Сев в седло, Чингис окинул взором свою семью, которая давным-давно, когда он был ребенком, пряталась от врагов в глубокой расселине. Тогда они ходили рядом со смертью, и от детских воспоминаний по коже пробежал холодок. Он представил, что дух его брата Бектера тоже сейчас вместе с ними. Чингис не сомневался, что брат, которого он убил, гордился бы этим днем. Хан надеялся, что дух его брата видит его. Тэмулун, скитавшейся в те далекие дни вместе с братьями, теперь тоже не было рядом. Шаман ехал вместо нее в угрюмом молчании, поглядывая исподлобья на хана. Покинув границы улуса, Чингис пустил коня легкой рысью. Высоко в небе слышались крики соколов, напоминая ему, как плакала Тэмулун в те далекие дни, когда каждый добытый кусок мяса казался победой, а все битвы были еще впереди.
Чингис вез своих братьев, мать и шамана на юго-восток. Днем было довольно жарко, и, чтобы не умереть от жажды, Чингис прикрепил под каждым седлом бурдюки с водой. Он подготовился к долгой поездке, набив седельные мешки вяленой бараниной и твердым сушеным сыром. После полудня Чингис остановился у подножия холмов, чтобы перекусить. Спустившись с коня, он растолок рукояткой ножа черствые кусочки сыра
