подойдя к алтарю, малютки скромно встали по обе стороны от нее, а хорошенький паж занял свое место позади, по-прежнему поддерживая конец бархатного шлейфа с видом очаровательного высокомерия и самодовольства.
Вся процессия в некотором роде представляла собой живописную картину, в точности как Нина и задумывала: она обожала пускать пыль в глаза. Подойдя к алтарю, она одарила меня томной улыбкой и преклонила колени рядом со мной для молитвы. Музыка зазвучала с удвоенной торжественностью, появились священники и алтарные служки, и началось венчание. Опуская кольцо на книгу, я украдкой взглянул на невесту; та кротко склонила белокурую головку и казалась погруженной в самые возвышенные молитвы. После того как священник окропил кольцо святой водой, я взял его снова и во второй раз надел на нежную мягкую ручку своей жены – в соответствии с католическим ритуалом сперва на большой палец, затем на указательный, потом на средний и наконец на безымянный, где оно и заняло свое прежнее место, и пробормотал: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!», гадая про себя, узнала ли Нина кольцо, которое носила так долго. Впрочем, по ее внешнему хладнокровию было очевидно, что нет: она не выказала испуга, даже бровью не повела, демонстрируя самообладание совершенно довольной собой, красивой, тщеславной и до крайности бессердечной женщины.
Вскоре церемония венчания завершилась; за ней последовала месса, на которой мы, новобрачные, были вынуждены, согласно церковному уставу, принять причастие. Я содрогнулся, когда почтенный священник протянул мне священную облатку. Какое мне дело до внутренней чистоты и мира, которые это воспоминание о смерти Христа должно пробуждать в человеческих душах? Мне показалось, что изображение распятого Иисуса в часовне снова взглянуло на меня своими страдальческими глазами и сказало: «Этим ты сам себя обрекаешь на вечное проклятие!» Тем временем она, подлинная убийца, отъявленная лгунья, приняла причастие с лицом невинного ангела – даже сам священник, похоже, был тронут видом этих изумительных, устремленных ввысь, откровенных глаз, благоговейно приоткрытых уст, полным и нерушимым спокойствием, покоившимся на белоснежном челе, словно нимб вокруг головы святого!
«Если я проклят, то она будет трижды проклята! – безрассудно сказал я себе. – Смею надеяться, в аду найдется достаточно места, чтобы нам никогда не встречаться».
Таким образом, я умаслил собственную совесть и решительно отвернулся от нарисованных на стене умоляющих ликов – ликов, на которых, несмотря на различные выражения скорби, смирения, боли и смерти, теперь было написано иное выражение – изумление, порожденное, мне показалось, тем, что земля еще носит такого мужчину, как я, и такую женщину, как она, и что мы оба безнаказанно стоим на коленях перед святым алтарем, не опасаясь быть убитыми на месте за свое богохульство!
Ах, любезные святые, вольно же вам удивляться! Если бы вы оказались на земле в наши дни, то, боюсь, пережили бы муки похуже, нежели кипящее масло или муки на дыбе! Вам выпала на долю лишь заурядная телесная боль от разорванных мышц или обожженного мяса, а она в самом крайнем случае не могла длиться долго; зато ваши души были облечены величием, силой, излучая ослепительный свет любви, надежды, веры и милосердия ко всем людям. Но нам удалось извратить положение вещей, бывшее при вас, и поставить все с ног на голову! Мы отчасти научились и все еще учимся лелеять и холить свои обожаемые тела, одевать и питать их, оберегать от простуд и болезней; зато наши души, любезные святые, души, которые для вас были всем – их мы повергаем в грязь и в огонь, четвертуем, пытаем, уничтожаем, топчем собственными ногами, выбивая из них крупицы образа божьего; их мы глумливо оплевываем, распинаем и топим! В этом и заключается главное различие между вами, сильными и мудрыми насельниками благословенной древности, и нами, жалкими, ничтожными слабаками, сыновьями нынешнего пустопорожнего века.
Если бы вы, милая святая Дорофея, или вы, «прекрасное дитя» святая Агнесса, жили в наши дни, то познали бы нечто более острое, нежели топор палача, поскольку за вашу чистоту вас ославили бы худшими из женщин; за преданность молитве назвали бы лицемерками; в отместку за верность вас заподозрили бы во всякой низости, а за ваши любящие сердца вы подверглись бы более жестокому осмеянию, чем издевательства солдат Понтия Пилата над Иисусом; правда, при этом вы были бы свободны – свободны открыто высказывать свои мнения, ибо мы живем в век свободы. И все же насколько лучше для вас было умереть в стародавние времена, не дожив до нашей эпохи!
Погруженный в эти странные, угрюмые и в какой-то мере отвлеченные размышления, я едва заметил окончание торжественной мессы. Меня пробудило нежное прикосновение Нины; я очнулся, как от толчка, и услышал звучные сокрушительные аккорды свадебного марша из «Лоэнгрина», гремевшие в воздухе. Все было кончено: отныне моя жена действительно принадлежала мне – причем безраздельно благодаря исключительно крепким узам двойного брака; теперь я мог поступать с ней, как мне заблагорассудится, «пока смерть не разлучит». Кстати, как скоро это произойдет? Как скоро (серьезно задумался я) смерть может нагрянуть и оказать нам столь великое одолжение? Я тут же начал прикидывать, подсчитывая определенные промежутки времени, которые должны пройти, прежде чем… и все еще был поглощен этой мысленной арифметикой, даже когда рассеянно предложил жене руку при входе в ризницу, чтобы расписаться в церковной книге. Я был так поглощен своими расчетами, что чуть было не начал бормотать вслух отдельные цифры. Заметив это, я сделал усилие над собой, сосредоточился на происходящем и напустил на себя заинтересованный, даже восторженный вид, шагая к алтарю со своей прекрасной невестой сквозь ряды восхищенных зевак, охочих до разного рода зрелищ.
Стоило нам появиться в дверях на выходе из часовни, как местные девушки-цветочницы вывалили к нашим ногам благоухающее содержимое своих доверху полных корзин; в ответ я велел одному из слуг раздать им целый мешочек монет, который захватил с собой специально для этой цели, зная по прошлому опыту, что он пригодится. Чтобы пройти по такой груде цветов, требовалась особая осторожность: они во множестве цеплялись за бархатный шлейф Нины, поэтому мы продвигались вперед очень медленно.
Мы уже подходили к карете, когда молодая девушка с большими смеющимися глазами, сверкавшими подобно драгоценным камням на нежном овальном лице, бросила на дорожку передо мной охапку красных роз. Охваченный внезапным приступом бессильной ярости, я мгновенно бросился к ним и в бешенстве растоптал алые цветы, снова и снова давя их каблуками с такой неистовой злобой, что жена удивленно подняла тонкие брови, а люди, стоявшие вокруг нас, начали пожимать плечами и
