переглядываться с недоумением, если не полного замешательства. Девушка, бросившая букет, отпрянула в ужасе и побледнела, пробормотав:
– Пресвятая Мадонна! Как страшно!
Я закусил губу от досады, мысленно проклиная себя за минутную слабость, и легко рассмеялся в ответ на невысказанный вопрос в обеспокоенных глазах Нины:
– Это ничего, просто небольшой каприз. Ненавижу красные розы! Мне кажется, они облиты человеческой кровью!
Она поежилась.
– Что за ужасная мысль! Придет же подобное в голову!
Я ничего не ответил, но с подчеркнутой учтивостью и заботливостью помог ей сесть в экипаж, затем сел сам, и мы поехали обратно в гостиницу, где нас ждал свадебный обед.
Подобные торжества вечно проходят в атмосфере смущения и чопорной напряженности – даже на солнечном юге, любящем удовольствия; люди только выдыхают, когда наступает финал, когда к всеобщей радости благополучно иссякает поток цветистых бессодержательных речей и громких напыщенных комплиментов. Среди приглашенных мною гостей, принадлежавших исключительно к лучшим и благороднейшим семействам Неаполя, царила несомненная холодность: женщины сидели с унылыми лицами, завидуя красоте невесты, ее белоснежному бархатному платью и драгоценностям; мужчины держались настолько сдержанно, что едва-едва могли выдавить из себя поздравления и добрые пожелания – очевидно, думали, что с таким богатством, как у меня, было бы гораздо веселее оставаться холостяком. По правде говоря, итальянцы, и особенно неаполитанцы, отнюдь не в восторге от пресловутых радостей семейного очага. Они печально и неодобрительно качают головами, видя в браке скорее бедствие, нежели благословение. У нас в большом ходу одна знаменитая поговорка: «Алтарь – могила любви». И, знаете, очень многие в это верят.
Все мы испытали огромное облегчение, когда поднялись из-за роскошно сервированного стола и расстались на несколько часов. Нам предстояло собраться вместе еще раз – теперь уже на балу, который должен был начаться в девять часов вечера. Именно тогда нас ожидал зенит торжества и веселья: заключительные тосты в честь новобрачной, музыка, веселье, танцы и все великолепие пира, достойного королевских дворцов. С подобающей случаю учтивостью я проводил жену в приготовленные для нее великолепные апартаменты, поскольку, как она сама говорила, ей нужно было многое сделать – например, переменить подвенечное платье, во всех подробностях рассмотреть свой чудесный бальный наряд на вечер и проследить за тем, как горничная будет укладывать чемоданы к завтрашнему отъезду. Завтрашнему! Я мрачно улыбнулся: интересно, как-то Нине понравится предстоящее путешествие! Затем я с глубочайшим благоговением поцеловал ее руку и оставил жену в одиночестве, дабы она могла отдохнуть, освежиться и подготовиться к блестящему вечернему празднеству.
Наши брачные обычаи не столь грубы, как в некоторых странах; жених в Италии считает неприличным докучать невесте своим присутствием или ласками, как только Церковь объявит любимую его личной собственностью. Напротив, если он распалился, то обуздывает свои порывы, чтобы как можно дольше поддерживать иллюзию, розовое сияние или, если угодно, таинственный флер влюбленности. Мудрые инстинкты внушают ему боязнь излишней фамильярности, поскольку ему хорошо известно: ничто не уничтожает романтику так безжалостно и скоро, как голая, банальная проза ничем не прерываемой близости. Вот и я, подобно другим джентльменам моего ранга и класса, подарил своей дважды венчанной супруге недолгую свободу – зная, что это последние часы свободы, которые ей остались. Я оставил Нину заниматься пустяками, которые она любила больше всего на свете, – ничтожными деталями нарядов и побрякушками, ради которых многие женщины готовы пожертвовать и душевным покоем, и добрым именем, не щадя жалких крох добродетели единственно для того, чтобы затмить других представительниц своего пола, посеять в их сердцах враждебность, мелочную зависть, подлую ненависть и презренную злобу, хотя, если бы только они захотели, урожай мог быть совершенно другим.
Легко понять, почему перед собственной казнью Мария Стюарт вырядилась в свое лучшее платье: это был попросту подвиг тщеславия наивысшей пробы, желание очаровать, если возможно, и самого палача. Подобного рода отвагу проявила бы на ее месте любая красавица, что здесь удивительного? Для нее показаться на людях, пусть даже на эшафоте, дурнушкой было бы еще ужаснее смерти. Ее переполняла решимость использовать свои чары в полную силу, пока длится жизнь. Я думал об этой королеве с нежными губами и обольстительной улыбкой, когда расставался с женой на несколько быстротечных часов: при всей глубине своих раненых чувств, эта царственная персона заслужила собственную плачевную участь, потому что наверняка была предательницей – в этом не может быть никаких сомнений. И все же большинство читателей, знакомых с этой историей, жалеют несчастную – и я не имею представления, с какой стати. Странно подумать: сколько сочувствия в мире попусту расточается на вероломных женщин!
Неспешно прогуливаясь, я зашел в одну из широких крытых галерей гостиницы, откуда открывался частичный вид на площадь Пьяцца-дель-Пополо, и, закурив сигару, стал наблюдать за развлекающейся толпой. Привычное кривляние, свойственное всем карнавальным дням, по-прежнему не унималось, что, похоже, ни в коей мере не раздражало этих добродушных беспечных весельчаков, хотя и явно было им не в новинку. Группа пестро разодетых девушек и рыбаков обступила уличного торговца шарлатанскими снадобьями, ужасно красноречивого и многословного, и громко покатывалась со смеху над каждым его замечанием. Я толком не мог разобрать, о чем идет речь, но, судя по нелепым и непристойным жестам, он продавал так называемый «эликсир любви», состоявший, известное дело, из нескольких ложек безобидного сахарного сиропа.
Бриз развевал над площадью флаги, ревели трубы, били барабаны; импровизаторы громко бренчали на гитарах и мандолинах, силясь привлечь к себе внимание, а затем, потерпев неудачу в своих попытках, весело и беззлобно переругивались между собой; цветочницы и продавцы оглашали воздух своими криками разом, наперебой, так что ничего невозможно было понять; то и дело из окон соседних зданий вылетали потоки мелового конфетти, точно белой пудрой осыпая головы и плечи прохожих; букеты цветов, перевязанные яркими ленточками, щедро летали к ногам ясноглазых юных крестьянок, которые по своему усмотрению отталкивали или, наоборот, поднимали их, отпуская игривые шуточки или поддразнивая дарителя; кругом танцевали и кувыркались паяцы, лаяли собаки, звонили церковные колокола – и всюду сквозь эту пеструю оживленную толпу ползли жалкие скрюченные фигуры нищих, больных и оборванных попрошаек, одетых в лохмотья, которые едва прикрывали их иссохшие увечные тела.
Подобная сцена смущала и ум, и глаза; утомленный этим зрелищем, я уже собирался отвернуться, когда внезапная остановка всякого шевеления в только что колыхавшейся, бурлящей толпе и резко наступившее затишье заставили меня еще раз выглянуть наружу. Я тут же понял причину временного оцепенения: на площадь въехал похоронный кортеж, двигавшийся медленным и торжественным шагом; пока он проходил по площади, все стояли с непокрытыми
