что между молодым человеком и вами вышла ссора?
– Действительно, жаль! – отрезал я. Затем схватил его за руку и развернул лицом к моей жене, стоявшей неподалеку. – Но вы только посмотрите на этого ангела, сошедшего к нам с небес! Разве она не достойна быть поводом для серьезного, пусть даже фатального спора? Стыдитесь, Луциано! К чему теперь думать о Феррари? Он не первый мужчина, которого убили из-за женщины, и отнюдь не последний!
Салустри пожал плечами и пару минут молчал. Затем добавил с обычной своей лучезарной улыбкой:
– И все же, дружище, насколько было бы лучше, если бы все завершилось кофе и коньяком. Лично я предпочел бы уничтожить противника эпиграммой, а не свинцовой пулей! Кстати, помните наш разговор о Каине и Авеле в тот вечер?
– Отлично помню.
– С тех пор я не раз задавался вопросом, – продолжал он полусерьезно, полушутя, – верно ли нам растолковали истинную причину их ссоры. Нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день какой-нибудь мудрец обнаружит папирус с недостающими страницами Священного Писания, объясняющими первое в истории кровопролитие любовной интрижкой. Возможно, в те времена, когда по земле, как нас уверяют, расхаживали огромные великаны, леса населяли грациозные нимфы, какая-нибудь хорошенькая дриада могла своими чарами довести до ручки первых братьев-мужчин! Что скажете?
– Более чем вероятно, – поддакнул я, не задумываясь. – Напишите об этом поэму, Салустри. Люди скажут, что ваш сюжет куда лучше библейского!
Я весело помахал ему рукой на прощание и вернулся к прочим гостям, и присоединился к танцующим, тем более что мелодии теперь все быстрее сменяли друг друга. Ужин был назначен на полночь. При первой же возможности я бросил взгляд на часы. Без четверти одиннадцать! Мое сердце учащенно забилось, кровь прилила к вискам и шумно застучала в ушах. Час, которого я так долго и с таким нетерпением дожидался, настал! Наконец! Наконец-то!
Медленным, нерешительным шагом я приблизился к новобрачной. Она отдыхала после танцев и, развязно откинувшись на спинку низкого бархатного кресла, весело болтала с тем самым князем де Маджано, чьи сладкоречивые дифирамбы уже подпортили подающий надежды характер самой юной девушки в зале. Извинившись за то, что прерываю беседу, я вкрадчиво понизил голос и с самой утонченной нежностью обратился к Нине:
– Cara sposina mia![82] Простите меня! И позвольте напомнить: вы мне кое-что обещали.
Каким сияющим взглядом она одарила меня!
– И сгораю от нетерпения исполнить данное мною слово! Скажите только, когда и как?
– Можно сказать, немедленно. Помните тот небольшой коридор, через который мы с вами вошли в гостиницу нынче утром, когда вернулись из церкви?
– Прекрасно помню.
– Вот и отлично, встретимся там через двадцать минут. Главное, чтобы нас никто не заметил, когда будем выходить. Вот только… – с сомнением протянул я, дотрагиваясь до ее нарядного платья, – не одеться ли вам во что-нибудь потеплее?
– У меня есть длинная соболья накидка, она вполне подойдет, – весело отвечала жена. – Мы ведь недалеко уходим?
– О нет, недалеко.
– И, конечно, успеем вернуться к ужину?
Я наклонил голову.
– Ну естественно!
В ее глазах заплясали лукавые искорки.
– Подумать только, какая романтика! Прогулка с вами при лунном свете – это очаровательно! И кто после этого скажет, что вы не сентиментальный жених? Сегодня ярко светит луна?
– По-моему, да.
– Восхитительно! – Тут она мило рассмеялась. – Как же я предвкушаю нашу прогулку! Через двадцать минут я буду с вами в условленном месте, Чезаре, а пока что маркиз Гуальдро пригласил меня на мазурку.
И Нина с колдовской грацией повернулась к маркизу, который в это мгновение подошел к ней с учтивым поклоном и обворожительной улыбкой. Я смотрел, как они вдвоем заскользили в первой фигуре элегантного польского танца, движения которого изумительным образом красят всех очаровательных женщин.
Я сдержал проклятие, готовое вот-вот сорваться у меня с губ, и поспешил подняться к себе в апартаменты с лихорадочной торопливостью, пылая нетерпением избавиться от маски, которую так долго носил.
Через несколько минут я стоял перед зеркалом, преображенный, насколько это было возможно, обратно в свой прежний облик. С белоснежными сединами уже ничего нельзя было сделать, но несколько ловких взмахов бритвой вскоре избавили лицо от бороды, которая придавала мне столь дряхлый вид; остались только усы, слегка загибающиеся кверху над уголками губ – в былые дни я носил такие же. Я снял темные очки, и мои глаза, густо блестящие и окаймленные длинными ресницами, всегда бывшие моей отличительной чертой, вновь обрели весь блеск молодого напора и силы. Я выпрямился в полный рост, сжал руку в кулак и, почувствовав, что он тверд, как железо, торжествующе во весь голос расхохотался от ощущения своей мужественной силы. Мне вспомнился старый еврей-старьевщик, сказавший: «Такому убить – раз плюнуть!» О да, я с легкостью мог бы убить! Даже без помощи миланского кинжала, прямой и прочный клинок которого я извлек из ножен и внимательно рассмотрел, тщательно ощупывая лезвие от рукояти до острия. Взять ли его с собой? Я задумался. Да! Может пригодиться. Я надежно спрятал его в карман жилета.
А теперь улики – о да, улики! Я все заранее держал под рукой и теперь собрал в мгновение ока; сначала те вещицы, которые были похоронены вместе со мной: золотую цепочку, на которой висел медальон с портретами жены и ребенка, кошелек и футляр для карточек, подарки от Нины; распятие, которое монах положил мне на грудь, пока я лежал в гробу. Мысль о гробе вызвала у меня кривую улыбку: эта разломанная сырая и прогнившая деревяшка со временем заговорит сама за себя. И под конец я взял письма, присланные маркизом Д’Авенкуром, – прекрасные, дышавшие страстью любовные послания, что Нина писала Гвидо Феррари в Рим.
Ничего не забыл? Я тщательно обыскал обе комнаты, обшарив каждый уголок. Уничтожил все, что могло бы дать хоть малейший ключ к моим действиям; не оставил ничего, кроме предметов мебели и мелких ценных вещиц, приготовленных в качестве достойного подарка владельцу гостиницы.
Я еще раз оглядел себя в зеркале. Да, это снова был Фабио Романи, несмотря на седые волосы; никто из тех, кто знал меня близко, не усомнился бы в моей личности. Вечерний фрак я сменил на грубый повседневный костюм, а поверх него накинул свой длинный плащ-альмавиву, закрывшую меня с головы до ног. Я натянул ее повыше, прикрыв подбородок и рот, а затем надел мягкую шляпу с полями, которые надвинул на самые глаза. В подобном костюме не было ничего странного – обычное дело для многих неаполитанцев, привыкших бояться холодных ночных ветров, дующих
