головами, а женщины набожно крестились. Словно черная призрачная змея, процессия извивалась в гуще праздничной пестроты и сияния – еще мгновение, и она исчезла, будто не бывало. Гнетущее впечатление от появления кортежа вскоре развеялось, веселые горожане вернулись к своим тысяче и одной проказам, послышались крики, музыка, смех, и все продолжилось своим чередом. Собственно, почему бы и нет?
Мертвецов забывают быстро; уж мне-то можете не рассказывать! Лениво облокотившись на перила балкона, я докурил сигару. Этот проблеск смерти посреди праздника жизни доставил мне определенное удовольствие. Как ни странно, мысли мои обратились к давним способам пыток, которые когда-то считались вполне законными и применение которых, если вдуматься, не представлялось мне такой уж несправедливостью по отношению к отпетым подлецам. Взять, к примеру, железный гроб Лиссы – этот хитроумно сконструированный ящик, куда укладывали преступника, крепко связанного по рукам и ногам, и затем он вынужден был наблюдать, как огромная крышка опускается прямо на него – очень и очень медленно, по полдюйма зараз, пока, наконец, своей чудовищной тяжестью не расплющит в лепешку корчащегося внутри осужденного, который в течение долгих мучительных часов ожидал неумолимо приближающейся смерти. Вот если бы у меня сейчас был такой гроб! Я передернулся и оборвал полет своих мыслей. Нет, нет! Та, кого я собираюсь наказать, столь прекрасна, у нее такое нежное, чарующее, грациозное тело, пусть и вместилище подлой души – она должна сохранить свою красоту! Не мне ее разрушать. Меня вполне устраивал и собственный план в том виде, в каком уже был разработан.
Я выбросил недокуренную сигару и удалился в свои покои. Позвонив Винченцо, который со всем смирился и даже горел желанием отправиться в Авеллино, я дал ему последние указания и передал в его распоряжение железную шкатулку, в которой, о чем он не подозревал, находилось двенадцать тысяч франков банкнотами и золотом. Последнее доброе дело, которое я мог совершить! Этой суммы вкупе с небольшим приданым Лиллы было достаточно для того, чтобы мой камердинер сделался зажиточным фермером и до конца своих дней выращивал фрукты в Авеллино вместе с любимой женщиной. Вдобавок он вез с собой запечатанное письмо для синьоры Монти, которое я велел открыть не раньше чем через неделю. Там излагались разъяснения касательно содержимого шкатулки и мои пожелания, как поступить с этими деньгами; а еще содержалась просьба к доброй женщине послать на виллу Романи за Ассунтой и ее беспомощным подопечным, парализованным стариком Джакомо, чтобы обеспечить ему наилучший уход вплоть до самой смерти, которая, как я знал, была уже не за горами.
Я скрупулезно продумал все наперед и уже мог предвидеть, каким счастливым и мирным будет житье в этом доме в маленьком горном городке под охраной монастыря Монтеверджине. Лилла и Винченцо поженятся – это было ясно как день; синьора Монти и Ассунта будут утешать друг друга, делясь воспоминаниями о прошлом и присматривая за детками Лиллы; возможно, какое-то время они будут говорить обо мне и горестно удивляться, куда же я мог запропасть, но потом постепенно забудут о моем существовании, чего я и желал.
Словом, я сделал все, что в моих силах, для тех, кто никогда не причинял мне зла, и честно исполнил свой долг перед Винченцо, от которого видел только любовь и преданность. Оставалось не так уж и много – исполнить еще одно дело, одно-единственное, что так долго ждало своего завершения. Отмщение подобно манящему призраку влекло меня вперед, шаг за шагом, в течение многих томительных дней и месяцев, представлявшихся мне кругами ада. И вот теперь этот призрак встал передо мной во весь рост, вперил налитые кровью глаза прямо мне в душу и приказал: «Бей!»
Глава 35
Бал начался блестяще. Залы были великолепно украшены, мягкое сияние тысячи ламп озаряло их великолепное убранство, достойное чуть ли не королевских дворцов. Среди гостей присутствовали знатнейшие аристократы Италии, на чьих лацканах красовались наградные ленты и сверкали усыпанные драгоценными камнями ордена; самые восхитительные женщины, каких только можно увидеть в мире, порхали над вощеным паркетом, словно сильфиды из грез поэта, парящие в лунном свете над струями рек и бьющих источников.
Но королевой красоты среди этих красавиц, несравненной в избытке своего торжествующего тщеславия и в абсолютной безупречности своего утонченного очарования, была моя Нина – невеста дня, героиня вечера. Никогда еще она не выглядела так роскошно, и даже я, я сам ощутил, как мой пульс участился, а кровь закипела в жилах, когда увидел ее, сияющую, улыбающуюся триумфаторшу – настоящую королеву фей, нежную, словно капля росы, и такую же ослепительную, как молния.
Ее наряд поражал невиданным сочетанием тончайшего кружева и блестящего атласа с мерцающими потоками жемчуга; бриллианты сверкали у нее на корсаже, как солнечные искры на клочьях пены морской; разбойничьи сокровища ярко вспыхивали на ее округлой белоснежной шее и в миниатюрных ушных раковинах, а копна золотых волос была уложена в пышный пучок на макушке маленькой головки и подхвачена бесценной заколкой с розовыми бриллиантами, которые я отлично помнил – ведь они принадлежали моей матери. Но даже мерцание всех драгоценных камней не могло затмить пылкий блеск ее бездонных глаз, темных, как самая глубокая ночь, сияющих, словно далекие звезды; и нежные кружева, что окутывали мою жену, не шли ни в какое сравнение с чистой, жемчужной белизной ее шеи, открытой ровно настолько, чтобы в полной мере явить посторонним взорам свое изящество, но не допустить ни единой нескромной мысли.
Женщины в Италии не выставляют свою грудь напоказ для любого случайного незнакомца, как это принято среди их сестер, англичанок и немок; им достаточно хорошо известно: любая дама, рискнувшая надеть платье с открытым глубоким вырезом, не сможет попасть на придворный бал в Квиринальском дворце. На нее будут смотреть сверху вниз, как на сомнительную особу; невзирая на ранг и положение в обществе, она рискует быть выставленной прочь, как это однажды, к несчастью, произошло с супругой английского пэра, которая, не зная итальянских обычаев, отправилась в Риме на вечерний прием в платье с очень низким корсажем на бретельках, без рукавов. Все объяснения и оправдания были тщетны; даме вежливо, но твердо указали на дверь, хотя и заверили, что пропустят ее, только если она переменит наряд; полагаю, ей хватило благоразумия так и сделать.
Некоторые из гранд-дам, присутствовавших на балу в тот вечер, были облачены в платья, подобные которым редко встретишь за пределами Италии, усеянные драгоценными камнями и украшенные чудесной вышивкой, которые передавались из поколения в поколение на протяжении
