— Когда первое горе вдов и сирот успокоилось, — продолжала Ольга свой рассказ, — личность Гаральда Кнута снова сделалась центром интереса жителей острова. Хотя он сам по-прежнему жил замкнуто в своем доме, в котором теперь уже не был так одинок, но все-таки деревенские сплетники занимались им. Мало-помалу начали возникать против него недоброжелательство и скрытая злоба, которая уже давно дремала в душе боркумцев и теперь нашла богатую пищу в случившемся с ним. Кто эта женщина и ребенок, привезенные Гаральдом Кнутом с моря? Так как он сам был не расположен что-либо рассказывать, то этим занялось злословие и суеверие людей, сочинявших про него всевозможные небылицы.
Когда после тяжелой болезни Бледная женщина, как стали звать ее, первый раз вышла с ребенком в сад, находящийся позади дома Кнута, и села в беседке, из которой могла видеть прохожих, все единодушно согласились, что эта женщина — существо не из крови и плоти, как другие, но что она послана Кнуту дьяволом. Кнут сам так часто говорил, что вырвет у моря его лучшее сокровище, что теперь для всех стало ясно, что Сатана, с которым он был в дружбе, послал Гаральду из морских волн эту русалку, чтоб окончательно овладеть его душой. Только слепой мог не видеть, что рыбак безумно влюбился в нее. Он следовал за ней, как тень, окружал ее самыми нежными и предупредительными заботами. Он выписал из Бремена всевозможные питательные и укрепляющие средства и складной садовый стул, на котором она обыкновенно сидела в его саду, под сенью деревьев.
Чтобы дать ребенку лучшее молоко, он купил самую дорогую корову и смотрел на нее, как на святыню. Для Бледной женщины он также выписал из Бремена множество нарядов, да таких, о которых боркумские рыбаки и мечтать не смели. Словом, Гаральд Кнут, который до сих пор сторонился людей, который обходил каждую девушку, теперь вел себя как настоящий влюбленный. Да, она была посланницей ада, эта Бледная женщина, и Кнут знал ее не со вчерашнего дня. Она уже давно в тихие, лунные ночи, когда Гаральд дремал в Друидовой пещере, выходила из волн, обвивала его своими белыми руками и предавалась с ним греховной любви, последствием чего явился ребенок. Так как Кнут умолял Сатану навсегда оставить ему чудную женщину, обещая за это никогда не входить в церковь и жить так, чтобы его душа не могла ускользнуть от дьявола, то последний и исполнил его просьбу. Бледная женщина приняла человеческий образ и вместе с ребенком поселилась у Гаральда.
Подобные вздорные сказки распространялись по всему острову, и хотя старый пастор искренне боролся против этих суеверий, стараясь доказать, что Бледная женщина и ее ребенок — такие же Божии созданья, как и все остальные, — никто ему не верил. Боркумцы были убеждены, что Гаральд Кнут — слуга Сатаны, а спасенная им женщина — русалка, появившаяся со дна морского и превратившаяся в женщину. Мало-помалу удалось узнать, что Бледную женщину звали Лукрецией, именем, которого жители Боркума никогда не слыхали, почему и решили, что оно вымышленное. Ведь ни одна христианская душа не носила подобного.
Снова пастор разъяснял им, что имя это было известно еще во времена седой древности у римлян и с тех пор сохранилось в некоторых семействах, и снова никто не хотел ему верить. Имя ребенка, которого Бледная женщина почти постоянно держала на руках, прижимала к груди, ласкала и целовала, когда сидела в беседке, звучало более знакомо: Генрих Антон. Но рыбачки сомневались, чтоб он когда-либо получил земное крещение, и ни в чем не виновному ребенку, мирно дремавшему у материнской груди, не сознававшему еще человеческой ненависти, они не давали покоя, утверждая, что он носит на себе явные признаки адского происхождения; будто бы он косолап, как все черти, и имеет хвост, что на его пальцах, вместо розовых ногтей, торчат когти, а надо лбом растут два бугорка, которые впоследствии, несомненно, превратятся в рожки. Это были бессмысленные и опасные сказки, угрожавшие и матери и ребенку.
Настала зима. Когда первый снег покрыл остров белым, как саван, ковром, жители Боркума сделались свидетелями большого чуда, или, по крайней мере, большой неожиданности. В один прекрасный день Гаральд Кнут в праздничной одежде подошел к дому пастора и слегка дрожащими руками постучал в дверь. Жена пастора, открыв ее и увидев перед собой пользовавшегося дурной славой Гаральда, немного испугалась, но желая показать, что она — жена пастора — не разделяет суеверий необразованных рыбаков, впустила его. Тем не менее ей стало немного жутко, когда она узнала, что Гаральд хочет переговорить с ее мужем по важному делу.
— Какое бы это могло быть дело? — спрашивала; себя взволнованная пасторша. — Не хочет ли Кнут нарушить покой пастора, чтобы поднять его на смех?
Ах, было время, когда старый пастор возлагал большие надежды на Гаральда Кнута; когда тот, еще мальчиком, ходил к нему, готовясь к конфирмации, тогда Гаральд Кнут отвечал лучше всех и приобрел любовь своего учителя. Даже и позднее, во время его юности, между ним и пастором продолжалась сердечная дружба, пока Гаральд не стал все более и более удаляться от старика и делаться нелюдимым.
— Всему причиной дурные книги, которые он добывает в Бремене, — жаловался пастор, — они погубили его. Всемогущий Боже, обрати заблудшего на путь истины.
— Не могу ли я поговорить с господином пастором? — мягко спросил Гаральд Кнут. — Я пришел… к нему… с просьбой.
— Просьба?
Ах, с каким трудом проговорил это слово гордый человек, как томительно тяжко было его губам сказать его, какую борьбу должен был вынести он прежде, чем решиться на посещение пасторского дома!
— Войдите, пожалуйста, — пригласила его пасторша.
Она прошла в коридор, пол которого был так чист и опрятен, что на нем можно было бы даже обедать. Открыв дверь кабинета, она вошла и сказала:
— Мой друг, у нас редкий и неожиданный гость. Гаральд Кнут желает поговорить с тобой, у него есть к тебе просьба.
Седой пастор отложил в сторону Библию, которую читал. Несколько удивленный, он встал и, медленно подойдя к Гаральду, радушно и с достоинством протянул ему руку.
— Приветствую тебя, мой друг.
Гаральда передернуло. Его красивая мужественная голова с темной, небольшой бородкой опустилась на грудь.
— Я не друг вам, господин пастор, вы не должны называть меня так — я… я… я не заслужил этого от вас.
— Каждый человек, — ласково возразил добрый пастор, — который находит дорогу к церкви, — мой друг, все равно, когда и при каких обстоятельствах он ни пришел бы.
Некоторое время Гаральд молчал, в смущении вертя шапку в руках, казалось, он не знал, как приступить к тому, что у него лежало на сердце. Два глубоких вздоха буквально потрясли его мощную, широкую грудь. Наконец он решился.
