радиусе поражения. А если добавить в эту бомбу немного гвоздей, толченого стекла или мелкого гравия, то ее взрыв становится поистине губительным. Кони, люди. Рашка жалел, что его не оказалось поблизости, чтобы увидеть произошедшее своими глазами. Но, судя по грохоту и по тому, что погоня остановилась (видимо, навсегда), своих целей он добился.
Когда командир отряда спешивается и подходит к повозке, он ожидает увидеть нечто совсем иное. Конечно, приказы отдавались второпях, и никто не мог предположить, что с беглецом будут двое других… Судя по всему, рабы. Сейчас оба мертвы. Глядя на бездыханные тела перед собой, капитан решает, что позже обязательно выяснит, какой смертью они погибли. Однако сейчас все его внимание сосредоточено на повозке.
Возможно, человек, которого они ищут, внутри?
Капитан пытается заглянуть в окно, но оно плотно занавешено. Ни движения, ни звука. Если внутри и есть кто-то, он затаился и ждет.
Дверь открывается нажатием резной медной ручки.
Позади капитана солдаты один за другим спешиваются. Все происходит быстро и без лишнего шума. Взмах руки – сигнал приготовиться. В отряде действует строгая дисциплина, и, похоже, выслеживать и преследовать преступника этим людям не впервой. Многие из них даже оснащены не так, как солдаты или городские стражи: кожаные доспехи, легкое вооружение.
Взявшись за ручку, капитан рывком распахивает дверь…
Ему хватает времени на то, чтобы разглядеть коробку на месте, где положено находиться пассажиру, и идущую от нее к двери веревку…
Взрыв застал Рашку в пути: паук старательно вышагивал на своих четырех ногах, стараясь оказаться как можно дальше от города. И все же он не сумел отказать себе в удовольствии и обернулся – взглянуть на плоды своих трудов. Что ж, второй погони может и не случиться.
Он рассмеялся и продолжал улыбаться даже тогда, когда столб дыма сначала поредел, а затем и растворился вдали.
Глава 69
Пыльные стекла, желтые балкончики
Красочнее всего говорила дорога. Она была мощеной, а по обеим сторонам стояли пыльные тощие деревца. В округе не росло других деревьев, поэтому даже чахлые представители семейства хвойных выделялись на общем фоне.
Подумать только, в детстве они казались ему чем-то великолепным. Деревья посреди этой пустоши! Наверняка уход за ними обходился в целое состояние. При этом они не выполняли никакой функции: не давали тени в месте для отдыха, не приносили плодов. Единственным предназначением деревьев было указывать на дорогу к поместью номарха. А еще, возможно, скрывать кое-что от любопытных глаз. Любой идущий по этой дороге мгновенно попадал в поле зрения охраны поместья, поэтому Спитамен выбрал окружной путь. Его он тоже не забыл.
Пробираясь в тени деревьев, Спитамен думал, что потерял. На самом деле немногое: просто одну жизнь променял на другую.
И ни в одной из них не был по-настоящему свободен.
В первой жизни он целиком зависим от отца; в другой, уличной, зависел от белой смолы. Теперь не было ни того ни другого, и Спитамен чувствовал растерянность. Раз за разом его рука возвращалась в карман, поглаживая шар, который как будто пульсировал от этих прикосновений.
Ступив под древесную тень, он взлохматил бороду и волосы – хотя и без этих предосторожностей его вряд ли узнали бы. Для всех Спитамен был давно мертв, и никто не стал бы пытаться разглядеть в этом оборванном, грязном, косматом человеке сына номарха. Наследника, поправил себя Спитамен. Фактически владельца всего этого: деревьев, дороги и дома, к которому она вела.
Интересно, что сказал бы отец, возвратись он прямо сейчас? Наверняка все зависело бы от степени раскаяния самого Спитамена. Вот он: блудный сын, которого судьба вернула к родительскому порогу. Это идеально подошло бы отцу. Особенно если явился бы не бунтарь, а сломленный, потерпевший поражение человек. Как будто это могло доказать правильность всего того, что сделал номарх. Номарх, повторил про себя Спитамен. Не отец.
Он представлял, как подошел бы к поместью в качестве победителя, а не просителя. Вот он – несломленный и гордый. Жажды кека больше нет. Как нет и прежнего Спитамена. Однако он знал, что не сделает этого. Не только потому, что стражники набросятся на него раньше, чем он успеет постучать в ворота, но и потому, что внезапно ощутил безразличие.
Возможно, именно затем он сюда и явился: выяснить, что почувствует, увидев дом, дорогу, деревья.
Ничего. Он не чувствовал ничего.
Порой, перебирая воспоминания, словно скупец – мелкие монеты, он ловил себя на мысли, что по-настоящему хороших среди них мало. Едва ли больше, чем тех же самых монет, когда-либо бывавших в его (ныне исчезнувшей) тарелке. На самом деле Спитамен пытался вспомнить что-то хорошее, а иногда и сознательно воображал яркие, красочные сцены, будучи уверенным, что все мы – жертвы собственного рассудка, который не в состоянии хранить только плохое.
Впереди показались стены поместья. Ворота были заперты. За годы их как минимум один раз перекрашивали. Спитамен запомнил их серыми; сейчас обе створки щеголяли цветом болотной зелени, где сквозь пятна осыпавшейся краски проглядывали островки бордового. Стены, в отличие от ворот, не изменились. За ними раскинулось поместье – огромный дом на четыре с лишним десятка комнат, обрамленный по сторонам башенками, которые только выглядели простой прихотью архитектора. В центре здания крышу венчал громадный шпиль, на котором развевалось знамя с личным гербом номарха. Спитамен вспоминал, как в детстве часто смотрел на гордо реющий стяг и представлял себе, как однажды сменит отца. Разумеется, этого не произошло.
С такого расстояния поместье выглядело покинутым. Но Спитамен знал, что это не так. Некоторое время он наблюдал из укрытия. Вот промелькнула чья-то тень (может быть, птицы?) на вершине башенки. В другой раз в одном из окон верхних этажей как будто возникло и быстро исчезло чье-то лицо. Прислуга? Или кто-то из домочадцев? Мать? Отец?
Внезапно ворота распахнулись. Впереди бежал один из стражников,в чью задачу входило тянуть тяжелые створки с обратной стороны: так ворота получалось открыть быстрее. Подобным образом прислуживали только номарху, и только тогда, когда тот очень спешил.
И в самом деле, почти в ту же секунду, не дожидаясь, пока ворота полностью распахнутся, из них вырвалась повозка, запряженная сразу полудюжиной скакунов.
За этой повозкой поспевала другая, попроще, а завершала шествие небольшая крытая двуколка – в такой ездила отцовская охрана. Все три повозки были крытыми, кроме того, окна в них оказались тщательно занавешены. Именно поэтому, когда повозки одна за другой пронеслись рядом, обдав Спитамена поднятой на дороге пылью, он не смог рассмотреть ничего,
