— Улучшил не он, это сделали мы с Гримо, когда представился момент. Господин Эвелин только предложил рецепт. В тамошних краях растет такое неприятное дерево. Оно зовется…
— Манцилин? — со смехом спросил д'Артаньян. Планше чуть не выпал из седла от удивления.
— Как, сударь?! Вы знаете?!! — воскликнул славный малый, немного оправившись от первого потрясения.
— Признаюсь, я немного посвящен в историю твоего побега.
— Кто же мог вам об этом рассказать, сударь? Уж, конечно, не Гримо.
— Еще бы! Гримо не способен на такой подвиг. Ему понадобилось бы произнести слов больше, чем он выговорил за всю жизнь.
— Тогда, сударь, я вовсе ничего не понимаю!
— Мне рассказал все не кто иной, как наш бравый капитан. Я повстречал его в Пьемонте, направляясь к армии.
— Значит, вам все известно? — заключил Планше.
— Отнюдь. Мне, например, непонятно, почему господин Эвелин не предупредил капитана Ван Вейде о готовящемся… улучшении букета вина. Тогда бравый шкипер смог бы избежать печальной участи любителей ежедневной выпивки. Кроме того, я совсем ничего не знаю о том, каким образом вы оказались в плену у испанцев. Ведь, как ты понимаешь, капитан оставался на берегу и ничего на этот счет мне сообщить не мог.
— На ваш первый вопрос ответить легче, сударь.
— Отлично.
— Поэтому я начну со второго.
— Ты силен в парадоксах, Планше! Это еще почему?
— Чтобы не портить вам впечатление от моей истории.
— Нет, Планше, так дело не пойдет. Ты еще ничего не рассказал мне об испанцах. Как вы оказались у них? Что было потом? Любопытство — мой основной порок, Планше.
— Дело было так, сударь. Мы гребли изо всех сил, потому что пули свистели вокруг, многие — близко. К счастью, действие ядовитых ягод таково, что человек, выпивший малую толику сока, быстро теряет зрение. Попросту слепнет на некоторое время. Это тем более эффективно в сочетании с обычным действием винных паров.
Одним словом, подстрелить нас они могли разве что случайно. Вот от этой случайности мы и хотели застраховаться, стремясь отплыть как можно дальше от берега.
В это время из-за мыса появился испанский корабль. Он был еще довольно далеко, но испанцы слышали выстрелы с берега и видели, в кого они направлены. Так как стреляли в нас, испанцы взяли меня и Гримо на борт. Им хотелось выяснить, в чем дело. Не будь этой стрельбы, нам пришлось бы туго. Мы приложили все усилия, чтобы изобразить себя жертвами пиратов, и это нам удалось. Убедительнее всего подтверждали наши слова дырки от пуль в нашем каноэ, борта были прострелены в нескольких местах.
Узнай испанцы об истинном положении дел в лагере, они высадились бы на берег и всех перебили бы. Но мы с Гримо ни словом не обмолвились о плачевном состоянии, в котором оставили наших буканьеров. Если бы мы это сделали, мы чувствовали бы себя убийцами. Кроме того, в лагере оставался господин Эвелин…
— Как же он не уберег бравого капитана от вашего ядовитого напитка ведь они старые товарищи? Капитан жаловался мне, что почти три дня ничего не видел после вашего угощения. А ведь он до сих пор думает, что вы сделали это по ошибке, а не сознательно…
— Господин Эвелин, доброе сердце, понимая, что стоит только сказать о нашем плане капитану, все дело будет загублено, пожалел нас и промолчал. Шкипер не настолько хорошо относился к нам и не настолько плохо к своим подчиненным (а его, сударь, избрали капитаном «Веселого Рока»), чтобы держать все в секрете. Зато господин Эвелин договорился с нами, что в кувшин капитана мы нальем обычного вина, безо всяких примесей.
— Что же вам помешало?
— Воспоминания, сударь.
— Воспоминания?
— Да, сударь. Воспоминания о том, что капитан бывал крутоват с нами и не всегда разговаривал дружелюбно. А главное — мы ведь не знали, что отплытие фелуки из Ла-Рошели чудесным образом помогло вам. Мы думали, что он бросил вас, а сам сбежал, да еще помешал нам с Гримо, когда мы хотели возвращаться в Ла-Рошель. Внутренний голос сказал мне: «Планше, отпускать грехи — дело священника, тебе же следует воздать капитану Ван Вейде по заслугам». Короче говоря, я не стал делать исключения для капитана.
— Ты, оказывается, опасный человек, Планше.
— Что вы, сударь! Просто жаль было упускать такой случай, — отвечал Планше.
— Ну, ладно. Как же поступили с вами испанцы?
— Очень просто, сударь. Им постоянно не хватает солдат: во Фландрии, в Ломбардии, в Италии — повсюду. Нам предложили поступить на службу его католического величества короля Филиппа, предупредив, что в противном случае с нами обойдутся, как с пленными. Мы спросили — отправят ли нас в Европу? Спрашивал, разумеется я, Гримо вообще считался немым. Нам отвечали, что в Европе дерутся, и именно поэтому нам не избежать отправки на театр военных действий. Я чуть не закричал от радости, когда это услышал.
Я ни минуты не сомневался, что нам удастся дезертировать, как только заварится каша покрепче, — у нас уже имелся некоторый опыт по этой части. Фландрия, Италия — это же рядом с Францией, я был на седьмом небе от счастья.
Однако сторожили нас зорко. И дело, представлявшееся таким простым по ту сторону океана, оказалось весьма нелегким по эту. Сперва, сударь, мы попали во Фландрию под начало маркиза Спинолы — их самого толкового полководца. Потом Спинола был отправлен в Северную Италию. Вся его армия постепенно оказалась там же; маркиз хотел иметь при себе свои испытанные войска. Так мы с Гримо очутились под Казале.
Дела у испанцев шли все хуже, наемники стали разбегаться и разбредаться во все стороны, и тут само провидение помогло нам, послав вас и господина Атоса с мушкетерами именно туда, где находился наш дозор. Остальное вам известно, сударь.
— Твои приключения достойны пера летописца, Планше, — задумчиво проговорил д'Артаньян, глядя на зубцы башен и острые шпили парижских крыш, обрисовавшиеся вдалеке. — В дороге ты славно поработал. Париж перед нами.
— Оно и лучше, сударь. Дома всегда чувствуешь себя увереннее, рассудительно откликнулся Планше.
Глава пятьдесят шестая,
Из которой следует, что надписи на дверях не всегда отражают истинное положение вещей
Пока д'Артаньян и Планше совершают свое неторопливое путешествие в Париж, мы имеем своей целью обратить внимание читателей на другой предмет. Пользуясь привилегией, дарованной нам спецификой литературного ремесла, мы намерены совершить экскурс в недалекое прошлое, перенесясь сами и перенеся тех, кто продолжает следить за нашим повествованием, не только в пространстве, но и во времени.
