с ледяной крупой. Ну хоть праздники будем как люди вместе встречать — Рождество, Пасху, Новый год. А какая будет тут церковь — все едино. Мне лично, — Базис наклонился к мотору, словно слушая его глухое ворчание. — Да и другим тоже. Тут у нас, когда вторая девочка пропала, думаете, мать ее и бабка Вера Осиповна к участковому нашему побежали? Щас! В церковь к Линку сначала помчались, чтобы свечку за здравие, за счастливое избавление поставить. Линк мне потом рассказывал, что сначала даже не знал, как быть, потому что вроде не по их уставу все, потом мессу отслужил, потому что…
Базис вдруг осекся, тревожно уставился на Кравченко и Мещерского, словно казня себя, что сболтнул что-то лишнее.
— Так, — Кравченко перестал грести, — вот, значит, как оно тут, — он хмыкнул. — Ну, действительно ку-рорт.
Этот «ку-рорт» прозвучал с непередаваемой интонацией. Мещерский хотел сразу же строго уточнить: о какой еще второй пропавшей идет речь? Что, значит — была еще и первая? Но не успел. Пресекая и отсекая разом все возможные вопросы, Базис лихо нажал на стартер. Мотор на этот раз завелся сразу. Лодку дернуло, и она заскакала, как поплавок, с волны на волну.
— Тянет! — восторженно заорал Базис. — Я же говорил вам — до Швеции плыть можно, а? Чем мы не варяги?
Глава 8
СВИДЕТЕЛЬ
— Вам все равно придется отвечать на наши вопросы, — повторила Катя, не спуская глаз с незнакомца.
И в этот момент, по логике вещей, по любой из существующих в мире логик — книжной, киношной, авантюрно-приключенческой, детективной или научно-фантастической, незнакомец должен был понять, что пришло время открыть карты, что стечением обстоятельств он загнан в угол и ему просто ничего не остается, как развязать язык. Увы, Кате снова пришлось столкнуться с суровой реальностью, не признающей логики.
— Да? — хмыкнул незнакомец презрительно. — Щас, разбежался.
— Но гражданка Преториус мертва, и вы должны…
— Я должен? Кому? Тебе, киска, я не должен ничего. — Он залпом допил свой кофе, неторопливо и уверенно поднялся, пошел к стойке. Бросил на пластиковый лоток кассы деньги и повернулся к двери.
Катя тревожно следила за ним. Вот сейчас он уйдет, исчезнет из поля зрения, канет в неизвестность, и, может быть, с ним оборвется единственная нить, ведущая к разгадке убийства на пляже. Этого, естественно, допустить нельзя. Но как его задержать? Скомандовать: стой, к стене, руки за голову? Ой, господи, как все это сложно…
— Постойте, погодите, куда же вы?! — воскликнула она жалобно, вскочив из-за стола и едва не свалив на пол сахарницу. — Вы не можете так… Да послушайте вы меня!
Незнакомец уже взялся за ручку двери. Распахнул ее, и.., послышался удивленно-негодующий возглас.
Незнакомец на кого-то наткнулся на ступеньках бара и, возможно, впопыхах отдавил кому-то ногу. Кто ему там встретился лоб в лоб, Кате было не видно из-за сразу же захлопнувшейся двери, но голос она услышала:
— Ну ты, полегче, ослеп, что ли, в натуре? — Человек за дверью проснулся этим солнечным утром явно не в лучшем своем настроении.
Катя умоляюще посмотрела на Юлию Медовникову. Та, кажется, сразу узнала этот голос.
— Ваня, ну-ка задержи его, — крикнула она зычно, — он мне заказ не оплатил, сбежал! — Она быстро кивнула Кате на дверь в кухню.
— Ты что же это? — осведомился за дверью тот же недовольный хрипловатый баритон. — Денег нет?
Бедный совсем, а?
— Без рук, ты, давай без рук, понял — нет? А то ведь я тоже могу.
— Беги за участковым, ему по телефону сейчас фиг дозвониться, беги так, тут рядом, — скомандовала Юлия, — он у себя в опорном. Почту нашу видела уже? Так он там, только у него дверь с торца. Да беги же, а то Дергачев, кажется, не совсем еще пришел в себя с перепоя. Как бы ребра этому мальчику не переломал. Ой, да они уже, кажется, сцепились! Уже лупят друг друга… Беги же скорей, не жди!
Катя через кухню выскочила на задний двор гостиницы. Возле контейнера с мусором копошился вчерашний старичок Баркасов. Чертыхаясь, он нес куда-то на пожарной лопате дохлую чайку. Кучка белых окровавленных перьев валялась на земле.
— Семен Семенович! — уже по-свойски окликнула его Катя.
— Аюшки!
— Там драка в баре, клиент безобразничает. Дергачев его задержать пытается, идите помогите ему, а я по просьбе Юли за участковым. Если его в опорном нет — куда мне бежать, где его искать, не знаете?
— Или у себя он на квартире, или на причале, если не в опорном. Комнату-то он у Сидоренковых снимает. На площади переулок слева, дом кирпичный, синий забор, они вместе с Дергачевым там квартиранты.
Да нет, вряд ли на квартире, он должен быть в опорном… Э, милая, это вчера ты была на берегу-то? Ох, ну и дела, прямо жуть берет. Ты, значит, тут с ребятами у нас в гостинице отдыхаешь?
— Да, да, Семен Семеныч, кстати, меня Екатерина зовут.
Эту важную новость Катя сообщила Баркасову уже на бегу. В душе она была благодарна и этому милому старику за его подробный отчет о том, где сыскать участкового, нужного в этой ситуации позарез, и Юлии за ее сообразительность и находчивость, и даже Дергачеву, которого еще вчера она ну просто на дух не переносила.
Нет, какие все-таки славные, отзывчивые люди тут живут, на этой косе — узкой, как лезвие бритвы, полосе между морем и заливом. Морская душа — широкая душа. Да, этому лейтенантику Катюшину крупно повезло с таким сознательным населением. Ведь главное в раскрытии убийства что? Конечно, работа со свидетельской базой, как скажет Никита Колосов. И даже если большая половина этой самой свидетельской базы ничегошеньки о деле не знает, но все же косвенно старается помочь чем-нибудь, это уже греет душу человека в погодах. Доброе слово и кошке приятно, не то что милиционеру! Потому что вселяет хоть смутную, да надежду, что общими усилиями даже запутанное и темное дело сдвинется с мертвой точки. И блеснет луч надежды. И разгорится заря новой жизни и…
Нет, кажется, эта фраза совершенно из другой оперы.
Так восторженно мыслила Катя, мчась на всех парах и то и дело теряя на лету босоножки-шлепки, устремляясь к зданию почты на площади, — мимо домов, заборов, садов, кур, гусей, важно вышагивающих по дороге навстречу и абсолютно не расположенных уступать дорогу, мимо двух молоденьких мам с колясками и младенцами, мимо юного почтальона верхом на древнем немецком мопеде (год выпуска — никак не позднее середины шестидесятых).
Позже она кардинально изменила
