Так и продолжались переговоры о прекращении войны всю прошлую ночь и сегодняшний день. Французская делегация периодически возвращалась из своей палатки в вагон для дальнейших переговоров с генералом Кейтелем. Около полуночи переговоры прервали, и немцы отвезли французских делегатов, хотя у них и были приготовлены койки в палатке, в Париж, расстояние до которого примерно пятьдесят миль, где они и провели ночь. Наверное, город показался им чужим.
Утром французские представители вернулись в Компьенский лес. Около половины одиннадцатого мы увидели, как они заполняют старый пульмановский вагон маршала Фоша. Они сидели около получаса, потом приехал генерал Кейтель. Мы видели сквозь стекла, что они беседуют и просматривают разные документы. В половине второго устроили перерыв, чтобы французы смогли в последний раз связаться со своим правительством в Бордо.
И вот наступил великий момент. В восемнадцать пятьдесят находящиеся в вагоне джентльмены начинают ставить свои подписи под германскими условиями перемирия. Генерал Кейтель поставил подпись от имени Германии, генерал Хюнтцигер — от имени Франции.
Через несколько секунд все было кончено».
А потом я ухожу из эфира, чтобы предоставить слово Керкеру, который должен провести свою часть передачи. Мне известно, что у немцев в вагоне перемирия есть скрытые микрофоны. Разыскиваю в лесу машину с громкоговорителем. Меня никто не останавливает, поэтому задерживаюсь, чтобы послушать. Как раз момент перед подписанием перемирия. Слышу утомленный, дрожащий голос генерала Хюнтцигера. Записываю его точные слова по-французски. Они произносятся медленно, с большим усилием, по одному. Он говорит: «Я объявляю, что французское правительство приказало мне подписать эти условия перемирия. Я желаю зачитать личное заявление. Вынужденная силой оружия прекратить борьбу, в которой мы участвовали на стороне союзников, Франция осознает навязанные ей весьма жесткие условия. Франция имеет право рассчитывать, что на будущих переговорах Германия проявит дух, который позволит двум великим соседним странам мирно жить и трудиться».
Затем я слышу скрипение перьев, несколько приглушенных замечаний на французском. Позднее кто-то из наблюдавших через окно рассказывал мне, что, когда подписывали документ, адмирал Ле Люк с трудом сдерживал слезы. Потом звучит низкий голос Кейтеля: «Прошу всех членов германской и французской делегаций встать, чтобы выполнить долг перед храбрыми немецкими и французскими солдатами, которые это заслужили. Давайте почтим вставанием память всех, кто пролил кровь за свое отечество, и всех тех, кто погиб за свою страну». Все встают, и наступает минута молчания.
Как только я закончил говорить в микрофон, мне на лоб упала капля дождя. Сквозь деревья я видел на дороге беженцев, медленно и устало тянувшихся мимо — пешком, на велосипедах, в повозках, немногие на грузовиках — нескончаемой вереницей. Они были измождены и находились в каком-то оцепенении, у тех, кто шел пешком, сбиты ноги, и они не знали еще, что теперь война очень скоро закончится.
Я вышел на поляну. Небо затянуло, начинался дождь. Целая армия немецких саперов с веселыми криками уже начала двигать вагон перемирия.
— Куда? — спросил я.
— В Берлин, — ответили они.
Париж, 23 июня
Кажется, мы вчера всех опередили. Раньше всех сообщили о заключении перемирия, не говоря уж о том, что подробно его описали. Некоторые из тех, кто нам помогал, получают нагоняй. До сегодняшнего утра я понятия не имел, что мы были первыми. Утром Уолтер Керр рассказал мне, что прошлой ночью поймал несколько американских радиопередач. Часа два-три, говорит он, мы были единственными с этими новостями. Кое-кто из наших комментаторов уже начал нервничать, когда время шло, а подтверждения все не было. Они, наверное, вспоминали преждевременное сообщение UP о подписании перемирия 7 ноября 1918 года.
Первый раз за неделю ночью поспал и чувствую себя немного лучше. Позавтракал в полдень в «Cafe de la Paix» с Джо Харшем и Уолтером. Пили кофе со сливками и бриошами, солнце на террасе было теплым и ласковым. В час дня отправились к «Филиппу», где у нас был приятный ланч, первый приличный ланч со дня приезда.
Потом мы с Джо совершили небольшое «сентиментальное путешествие». Пешком, потому что ни машин, ни автобусов, ни такси нет. Мы шли по Вандомской площади и рассуждали о Наполеоне. Потом продолжили свой путь через Тюильри. Мне стало как-то легче, когда увидел, как много там детей. Они качались на качелях. Крутилась заполненная детьми карусель, пока какой-то разгневанный ажан не закрыл ее неизвестно почему (выслуживался перед немцами?).
Был великолепный июньский день, и мы остановились, чтобы полюбоваться из Тюильри (я — точно в миллионный раз) видом на Елисейские Поля с силуэтом Триумфальной арки на горизонте. Вид был хорош как всегда. Потом пошли через Лувр и пересекли Сену. Рыболовы, кал обычно, свесили с берега свои удочки. Я подумал: «Наверняка так будет до скончания Парижа, до скончания мира… люди с удочками на Сене». Остановился, чтобы в тысячный раз посмотреть, — после всех пережитых лет, — может, удастся стать свидетелем хоть небольшой поклевки у кого-нибудь из них. Однако, хотя они без конца дергали свои удочки, никто ничего не поймал. Я никогда не видел рыбы, пойманной в Сене.
Дальше вдоль Сены к Нотр-Дам. От главного портала мешки с песком уже убраны. Мы остановились, чтобы осмотреть собор. Внутри него было слишком много света — из оригинального окна в виде розы и двух окон в поперечных нефах. А со стороны реки, откуда мы подходили, фасад выглядел грандиозно, готика во всем ее великолепии. Мы обошли собор вокруг.
Потом я стал гидом для Джо. Повел его в соседнюю церковь Сен Жюльен ле Повр, самую старую в Париже, потом по маленькой улочке мимо «Отель-дю-Каво», в винных погребах которого провел в молодые годы столько вечеров. Немного дальше я показал ему бордель на другой стороне улочки шириной восемнадцать футов напротив полицейского участка. Шлюхи, очевидно, сбежали, как почти все приличные люди Франции. Затем миновали Музей Клюни, который был закрыт, задержавшись у памятника Монтеню с его крылатой фразой о том, что Париж это «слава Франций». Рядом с Сорбонной выпили пива в пивной «У Бальзара», где я провел множество ночей в первые мои годы жизни в Париже. Затем, поскольку это было «сентиментальное путешествие», явное и бесстыдное, мы очутились на бульваре Сен-Мишель, потом по улице Вожирар дошли до «Отель-де-Лис-бон», где я прожил два года во время первого приезда в Париж. «Лисбон» был таким же грязным и ветхим, как тогда. Но, судя по объявлению, у них появилась ванная комната. Когда я здесь жил, таких признаков цивилизации у них не было.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
