Берлин, 27 июня
Подведем итоги.
С некоторыми оговорками. В том плане, что пока еще слишком рано, чтобы знать все. Что всего не увидишь в любом случае. Вот так.
Но из того, что я увидел в Бельгии и Франции, из разговоров с немцами и французами в обеих странах, с французскими, бельгийскими и английскими военнопленными на дорогах, мне абсолютно ясно следующее.
Франция не воевала.
Если воевала, то свидетельств этому мало. Не я один, несколько моих знакомых проехали от германской границы до Парижа и обратно, по всем основным дорогам. Никто из нас не видел никаких признаков ожесточенных боев.
Поля во Франции не тронуты. Боев не было ни на одной укрепленной линии. Германская армия продвигалась вперед по дорогам. Но даже на дорогах мало следов того, что французы делали что-то большее, чем просто подгоняли противника. И это-то делалось только в городах и деревнях. И они их только поторапливали или задерживали ненадолго. Не было ни одной попытки занять жесткую оборону и провести хорошо организованную контратаку.
А если немцы избрали войну на дорогах, то почему французы их не остановили? Дороги — отличные цели для артиллерии. И тем не менее я не видел в Северной Франции ни одного ярда дороги, пострадавшего от артиллерийского огня. На пути в Париж, когда мы проезжали район, где началось второе германское наступление, офицер верховного командования, не принимавший участия в этой кампании, не переставал твердить, что вот на той высоте, господствующей над дорогой и прекрасно укрытой густым лесом, французы могли бы догадаться поставить несколько орудий. Всего несколько орудий, и дорога оказалась бы непроходимой, повторял он, и даже велел нам остановиться, чтобы изучить обстановку. Но на тех лесистых высотках никаких орудий не было, как и воронок от снарядов — ни на дороге, ни рядом с ней. Немцы прошли здесь мощной армией, едва ли сделав хоть один выстрел.
Французы взорвали много мостов. Но и оставили множество стратегически важных, особенно через Маас — крупную естественную преграду, глубокую, с крутыми берегами, заросшими лесом. Не один французский солдат из тех, с кем я беседовал, считает это откровенным предательством.
Ни в одном месте во Франции и только в двух-трех местах в Бельгии видел я грамотно заминированные дороги. В деревнях и городах французы набросали наспех противотанковые заграждения, обычно груды камней и хлама. Немцы разметали их в считанные минуты. Громадную воронку от разорвавшейся мины невозможно было бы не заметить.
В Париже Д.Б., наблюдавший войну с другой стороны, приходит к выводу, что предательство во французской армии было сверху донизу: сверху — фашисты, снизу — коммунисты. Я слышал из немецких и французских источников множество историй о том, как коммунисты получали от своей партии приказ не воевать, и не воевали…
Многие французские военнопленные говорят, что ни разу не видели боя. Когда казалось, что он неминуем, они получали приказ отступить. Именно этот неизменный приказ отступать еще до вступления в схватку или, по крайней мере, не доведя ее до конца разрушил сопротивление бельгийцев.
Сами немцы рассказывают, как в одном танковом бою, когда у них кончались боеприпасы, их атаковала большая группа французских танков. Немецкий командир приказал отступать. Когда немецкие танки, очень осторожно преследуемые французами, отошли на некоторое расстояние, немцы получили приказ развернуться и симулировать атаку, стреляя из автоматов и из всего, что найдется в танках, и выполнять при этом запутанные маневры. Они так и сделали, а французы, завидев армаду надвигающихся на них танков, хотя те и были без боеприпасов, повернулись и ушли.
Один немецкий офицер-танкист, с которым я беседовал в Компьене, сказал: «Французские танки в некотором отношении превосходили наши. У них более надежная броня. И временами, скажем в течение нескольких часов, французские танковые корпуса здорово и храбро дрались. Но вскоре мы начинали явно чувствовать, что у них пропал энтузиазм. Как только мы это понимали и начинали действовать уверенно, все заканчивалось». Месяц назад я счел бы такие рассказы нацистской пропагандой. Теперь я им верю.
Другая загадка. После того как немцы прорвались через франко-бельгийскую границу от Мобёжа до Седана, они рассказывают, что двигались прямо через Северную Францию к морю без единого выстрела. Когда они вышли к морю, то Булонь и Кале обороняли в основном англичане. Вся французская армия казалась парализованной, не способной ни на малейшее действие, ни на какое сопротивление.
Да, у немцев было превосходство в воздухе. Да, англичане не обеспечивали той воздушной поддержки, которую могли и должны были обеспечивать. И все-таки даже это не объясняет поражение французов. Насколько можно понять, эффективность военно-воздушных сил в этой войне преувеличена. Читаешь о массированных авиационных налетах по колоннам союзников на дорогах. Но напрасно искать там следы этих налетов. Воронок от бомб нет. Да, германская тактика состояла в том, чтобы сначала обстрелять войска из пулеметов, а потом, когда они рассредоточатся по обочинам дороги, бомбить эти обочины (сохранив таким образом дорогу, которой они захотят воспользоваться в будущем). Но и по ним едешь плавно. Редкие воронки вдоль обочин или на прилегающих полях — этого недостаточно, чтобы уничтожить армию. Самая смертоносная работа была проделана германской авиацией у Дюнкерка, где англичане сдерживали немцев ровно десять дней.
Тогда выходит, что в целом, хотя французы и сражались храбро то в одном, то в другом месте, их армия оказалась парализованной сразу же после первого прорыва немцев. А потом она прекратила свое существование, практически без борьбы. Во-первых, у французов, словно их кто одурманил, не оказалось воли к борьбе даже тогда, когда на их землю вступил самый ненавистный враг. Это был полнейший коллапс всего французского общества и французского духа. Во-вторых, имели место предательство или преступная халатность в верховном командовании и среди старших офицеров в войсках. А в широких солдатских массах победу одержала коммунистическая пропаганда. Ее идея была: «Не воевать». Никогда еще этот народ так не предавали.
Еще два соображения.
Первое. Профессионализм союзного и германского командования. Всего несколько недель назад генерал сэр Эдмунд Айронсайд, начальник британского имперского Генерального штаба, хвастливо говорил американским корреспондентам в Лондоне о своем главном преимуществе, которое заключалось в том, что во Франции в его распоряжении было несколько генералов, командовавших во время прошлой мировой войны дивизиями, а немецкие генералы гораздо моложе, и в прошлую войну они командовали разве что ротами. Сэр Эдмунд всерьез полагал, что имеющийся у его престарелых генералов опыт в конце концов окажется решающим фактором.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
